Чтение онлайн

Представив такое, Петька поежился и тихонько шепнул про это Ляну. Но тот улыбнулся.

— Нет. Такой лося не убьет. Молодой еще. Глупый.

— Ага! — поддакнуло Нинка. — Охотники говорят, нету двух лет. Он по дурости-то и попался: душил собак, которые отбивались от дому, задрал теленка. Кабы не это, никто б его даже не трогал — гуляй себе на воле.

— А теперь куда его? Зачем держат в клетке?

Нинка, захлебываясь и глотая слова, стола объяснять, что живых зверей возят на самолетах в Иман, а потом еще дальше — в Москву. Там их отдают в цирк, зоопарк. А некоторых отправляют за границу, чтобы обменять на слонов да жирафов…

Возвращались в поселок не спеша. Когда вышли на речку, к берегу в легонькой оморочке пристал старик. Он был худой, длинный, с тощенькой седой бородой и в каком-то странном длиннополом сюртуке. По обшлагам рукавов и по борту сюртука шла красивая вышивка, а воротника не было вовсе. Вместо сапог или ботинок на старике были подвязанные веревочками меховые чулки, на голове болтался волосяной накомарник.

— Наверно, древний шаман, — шепнул Петька Коля.

Дед вытащил оморочку на берег, закурил трубку и, присев на корточки, поманил Ляна пальцем.

О чем шел разговор, ни беглецы, ни Нинка понять, конечно, не могли. Лян сказал, что дед спрашивал об отце и о делах охотников. Потом посочувствовал:

— Скучает Майсан. Хочет тайгу, да нельзя.

— А он разве охотник? Не шаман? — удавился Петька.

— Какой шаман! Шаманов давно нету. Дедушка Майсан — самый знаменитый охотник поселке.

— Точно, — подхватила Нинка. — Какого хочешь зверя возьмет! Одних медведей, знаете, сколько убил? Шестьдесят два. Вот! Только последний, проклятый, его покалечил. Видали небось, как левая щека расцарапана? И веко пластырем к брови приклеено. Это оттого, что оно не поднимается, мешает смотреть.

Петька спросил, почему у старика шаманская одежда.

— Да кто тебе сказал, что она шаманская? — возмутилась девчонка. — Самая настоящая удэгейская. Раньше так ходили все. А теперь больше ходят старики. Дед Майсан во всем живет по-старинному.

— А почему ему нельзя в тайгу? — спросил Коля.

Лян ответил по обыкновению коротко:

— Да так. Не пускают его.

Но Нинка вмешалась опять.

— Ага. Его не пускают, а он не слушается. Летом еще ничего — сидит в поселке, учит молодых охотником. А как придет зима — не удержишь: возьмет жену на веревочку, станет на лыжи — и в тайгу.

Это было похоже на шутку: лес, высокие сопки, по белому снегу, жмурясь от солнце, бредет длиннобородый старик, а за ним, как коза на привязи, — закутанная в платки бабка. Петька прыснул. Глядя на него, улыбнулся и Коля. Но на самом деле ничего смешного, оказывается, не было. Майсану, сказала девчонка, уже больше восьмидесяти лет. Правление артели назначило ему пенсию и в тайгу с молодыми охотниками не пускает: боится, как бы старик там не умер. Только деду такая жизнь не в жизнь. Чтобы охотиться, он придумал брать с собой к жену. Уйдет в тайгу километров за двадцать, поставит шалаш из корья и промышляет — сам бродит по распадкам, настораживает капканы, а бабка готовит еду.

— Ну, это ладно, — сказал Петька. — А зачем он сажает старуху на веревочку? Она не хочет? Норовит убежать? Да?

— Куда убежать? Она ж привыкла, и рада. Подышу, говорит, вольным воздухом, послушаю, как шумят кедры. Веревка потому, что бабка слепая. По поселку дед водит ее за руку, а по лесу на лыжах разве так поведешь?

На другом берегу реки компания задержалась у колхозного катера, который привез товары для магазина, потопталась возле конюшни и жеребят. Когда же поднялись по скрипучей деревянной лестнице на обрыв и оказались на главной улице поселка, Нинка и Лян наперебой стали показывать:

— А это колхозная контора…

— А там почта и стадион…

— А тут больница…

Петьку с Колей ни то, ни другое, ни третье, конечно, не заинтересовало: больницы да почты были ведь в каждом селе. Но Лян, заметив это, обиделся еще больше, чем утром на огороде.

— Думаете, это пустяки? Да? — спросил он. — Думаете, нас такое всегда было? Как же! Раньше удэге шалаше жили, грамоту даже не слыхали. А теперь поселке все молодые семилетку кончили. Врач больницы — удэге, бухгалтер конторе — удэге. Есть даже писатель. Вон том домике живет. Видите синие окна?

— Ври! Писатель! — не поверил Коля. — Настоящий?

— Конечно. Какой еще?

— А какую он написал книжку? — вставил вопрос Петька.

— Обыкновенную. Сказки удэге.

— И он тоже удэге?

Этот вопрос Ляна смутил: писатель был не удэге, а нанаец. Однако товарища выручила Нинка.

— А чего — нанаец? Чего — нанаец? — зачастила она. — Не все разно, что ли? Если хотите знать, так писатели-удэгейцы тоже есть. Да! Даже Ляновы родственники. Вот! Расскажи им, Лян, про книжку, которая в школьной библиотеке.

— Про какую книжку? — взглянул Петька на Ляна. — Правда это?

— Конечно, правда, — все еще обижаясь, подтвердил тот. — «Там, где бежит Сукпай» — вот какая книжка. Написал Джанси Кимонко. Мой родич.

— А какой родич? Дядя, брат, дедушка?

— Нет. Человек одного рода.

— Почему — рода?

— Потому. Каждая фамилия удэге значит род. Канчуга — род. Кялундзига — род. Кэмэнка — тоже. Джанси да я — Кэмэнка.

— Ишь как! Но Джанси же не Кэмэнка, а Кимонко. Ты сам сказал.

— Нет. Так написали книжке русские. Правильно надо — Кэмэнка.

Осмотр поселковых диковинок, работа на огороде да всякие тары-бары-растабары отняли у мальчишек все утро. Петька с Колей заметили это, лишь пообедав. И, конечно, сразу же засобирались к геологам. Лян пробовал удержать их, говорил, что лучше всего пойти к геологам вечером, но беглецы не соглашались. Мало ли что может случиться с людьми до вечера? Вдруг дядя Егор и Вася вернутся не завтра или послезавтра, а уже сегодня? Может получиться и так, что нужный тебе человек уйдет вечером в кино и не захочет тратить время на разговоры.

На знакомой поляне в этот раз было шумно. В дальнем конце, корчуя пни, натужно рычал трактор. Чуть ближе тарахтела, пуская дымок, передвижная электростанция, трещали, круша породу, отбойные молотки, ухали кувалды.

Не зная, к кому обратиться, ребята остановились у площадки, на которой монтировали какое-то сооружение. Огороженное деревянными щитами и решеткой, оно напоминало большой железный станок. Рядом громоздились пять или шесть мощных дизелей, а на тонких металлических подпорках лежала собранная из труб ферма, похожая на поваленную телевизионную вышку.