Чтение онлайн

— Таранин, — сказал следователь, выслушав обвиняемого, — вы знакомы с показаниями Ани Ивановой. Она говорит, что слышала, как вы кричали: «Хочешь я тебя зарежу!», видела вас смеющимся у трупа. Девочка не заинтересована в исходе дела, чем же объяснить, что ее показания расходятся с вашими?

— Врет она, гражданин следователь. Научили ее, вот она и мелет всякую ерунду про меня.

— Кто научил?

— Я не знаю кто, но то, что она говорит — неправда. И резать я никого не собирался и над трупом не смеялся.

— Хорошо. Скажите тогда, почему у вас на одежде кровь человека?

— Не может этого быть, гражданин следователь.

— Как не может! Вот, читайте заключение экспертизы...

— Не знаю, просто ничем не могу объяснить... Может, на работе руку порезал...

— Отчего же вы об этом не говорили раньше? На допросах десятого и двадцать седьмого июня вы показали, что никаких порезов у вас не было.

— Расстроен я был тогда, запамятовал:

«В тюрьме поднаучили», — отметил Борисов.

— В каких отношениях вы были с Накатовым?

— В хороших.

— А вот жена Накатова говорит, что вы были в ссоре с ним.

— Да какая же это ссора. Поругались немного, месяц не разговаривали, потом помирились. И когда это было — год назад. Жаль мне его, гражданин следователь. Двоюродным племянником мне приходился. Погиб ни за что.

Борисов поморщился:

— Куда и зачем вы выходили во время выпивки из квартиры Накатов а?

— А кто его знает! Пьян был. Может, за водкой, а может, еще куда. Вернулся — на лестнице Леша лежит. Вот тут меня и забрали. И понимаете, гражданин следователь, никто мне не верит. Даже в тюрьме не верят. «Брось, — говорят, — папаша. Не виноват, так не сидел бы здесь».

Таранина увели. Борисов остался один. Он задумался. Глубокая обида прозвучала в последних словах Таранина: «Никто мне не верит!» Вместе с тем он держался с чувством собственного достоинства. Некоторая грубость в выражениях, но не в тоне разговора была, видимо, присущей ему чертой.

Борисов снова лист за листом просмотрел всё дело. «Предположим, не Таранин. Кто же тогда? Молчанов? Кто-нибудь третий? Нет, третий, пожалуй, исключен. Самоубийство? Где же тогда нож? Версия о самоубийстве отпадает. Ну, а Молчанов? Против него данных никаких нет. Но предположим, что убийца — он. Ведь если не Таранин, то он. Всё ли ясно в его поведении? Прежде чем бежать в милицию, Молчанов поднялся к себе на второй этаж. Зачем?»

Перечитывая показания милиционера Смирнова, Борисов обратил внимание, что Молчанов в тот вечер говорил о ножах. На допросах он о ножах даже не вспоминал. Почему?

Следователь вызвал сержанта Смирнова. Тот охотно повторил всё, что ему было известно.

— Только ушел Косолапов, — заканчивал он свой рассказ, — вдруг появляется Таранин. Я его хорошо знаю. Говорю: «Василий, что же вы наделали?» Молчит, по голове только себе стучит. Я опять: «Кто же его зарезал? Ты знаешь?» А он опять по голове стучит да приговаривает еще: «Что я наделал! Что я наделал!» Очень расстроен был.

— Что же это он по голове стучал?

— Да у него привычка такая, — ответил Смирнов. — Помню, встретил я его как-то сильно навеселе, он тоже так стучал по голове и бормотал: «Что я наделал! Что я наделал!» Ранен он был в голову и контужен. Оттого наверное.

«Странная привычка, — подумал Борисов. — Надо будет получше заняться Тараниным».

Выяснить, кто работал с Тараниным на рынке, не представляло труда.

— Поговорите с Журавлевой, — посоветовал начальник милиции. — Лет пять с ним вместе работает.

— ...Мария Гавриловна, вы знаете Таранина? — спросил следователь Журавлеву.

— Уж сколько лет вместе работаем, — ответила она. — Нервный он очень, товарищ следователь. Как что не по нему, сразу кричать начинает. Драться, правда, не любит, да и крови не выносит...

— Как это не выносит, — улыбнулся Борисов, — он же мясо рубит?

— А вот так и не выносит. Мясо-то он рубит, а поросенка резать — человека нанимает. Да чего там поросенка, курицу и ту зарезать не может. Такой уж характер.

— Характер, значит?.. А вы слышали об убийстве Накатова?

— Как же, слыхала, весь город говорит. Только это не Василий Иванович. Не такой он человек. Нервный он, это правда, а так и муху не обидит.

— А ножа вам у него не случалось видеть? — продолжал Борисов.

— Видела, да не один, а целых три.

— Большие?

— Большие, которыми мясо разделывают.

— Не помните ли вы случая, чтобы Таранин во время работы порезался?

— Нет, не помню. Он ведь опытный, двадцать лет на этом деле.

— Что ж, — сказал Борисов, — давайте запишем ваши показания.

Прощаясь со следователем, Журавлева вдруг спохватилась:

— Знаете что, ножом-то Таранин не резался, а вот костью незадолго до ареста руку поцарапал. Подходит ко мне и говорит: «Перевяжи, Маша, руку, кость острая попалась». Ну я тряпочкой обмотала царапину, а перевязать, и нечем. Взяла тогда шерстяную нитку и обвязала сверху. Помню еще сказала: «Надо, начальник, аптечку на рынке завести, а то и бинта у нас нету».

Как только Журавлева вышла, Борисов немедленно вызвал Таранина.

— Вам не случалось поцарапать руку о кость при разделке туши? — спросил он его.

Таранин некоторое время молчал, словно вспоминал что-то:

— Кажется... был такой случай... Ну, конечно, был. Поцарапал я руку о кость, острая попалась... Постойте... Помню, я еще пошел к Журавлевой, она мне тряпочкой руку перевязала.

— Тряпочкой и всё?

— И ниткой сверху обмотала.

— Какой ниткой? — насторожился Борисов.

— От вязанья от своего.

— А ничего она при этом не говорила? — быстра спросил Борисов.

— Говорила, про аптечку говорила, чтобы завести аптечку на рынке. Извините, что раньше об этом не сказал, память у меня после контузии слабая.

Итак, незыблемость материалов дела, их безупречность потерпела урон. «Никто мне не верит!» — звучало у Борисова в ушах. А если попробовать поверить? Тогда надо немедленно допросить Аню Иванову, этого «главного свидетеля обвинения».

Борисов знал много случаев, когда серьезные преступления раскрывались благодаря показаниям таких вот свидетелей с бантиками или косичками, с задорными глазенками. Но он знал также, что к их показаниям надо относиться с большой осторожностью. Не всегда истина глаголет устами младенца! Часто дети под влиянием разговоров взрослых, под впечатлением прочитанных книг способны без злого умысла прихвастнуть, присочинить что-нибудь, на их взгляд украшающее обыкновенное, неинтересное событие.