Чтение онлайн

После похорон Хесуса избранное общество собралось в монастырской трапезной-рефектории, дабы помянуть «последнего» (теперь это определение явно нуждается в кавычках) калифорнийского иезуита. Помимо местной духовной и светской аристократии, было здесь и несколько новых, недавно прибывших лиц – как духовного (судя по платью), так и недуховного (здесь судить уже труднее) звания. В меру закусывая и ведя неспешные беседы на всевозможные темы, гости засиделись допоздна.

В соседней, обитой тисненой буйволовой кожей комнате сидели двое из уже известных нам лиц; именно они вели ту страшную беседу, невольной свидетельницей которой оказалась несчастная Ана-Тереса. Незнакомый собеседник настоятеля миссии Сан-Игнасио, к которому почему-то все обращались не иначе как «Экселенц», сунул руку в глубокие складки своего схожего с рясой костюма и, достав оттуда пакет, почтительно подал его падре Мариано де Эррере. Пакет был запечатан пятью потемневшими от времени зачерствелыми старыми облатками. Настоятель сразу узнал печать с кабошона, вправленного в перстень генерального настоятеля Общества Иисуса. На лицевой стороне стояли имя и адрес президента калифорнийских францисканцев дона Бартоломе. Обратный адрес в Вальядолиде, как и следовало ожидать, ровным счетом ничего не говорил падре Мариано; на пакете была наклеена трехцентовая марка (возможно, первая в мире) с почтовым штемпелем Лос-Анджелеса.

– Апицес юрис, конспирация (Юридические тонкости),– пояснил незнакомец и, слегка улыбнувшись, добавил: – Сэпэ эст суб паллио сордидо сапиэнциа (Часто под грязным рубищем скрывается мудрость), как говорил Цицерон.

Падре Мариано де Эррера сломал печати. В плотном пакете был всего лишь один небольшой голубоватый квадратик бумаги, которым падре Мариано извещался о назначении его калифорнийским провинциалом – главой иезуитской провинции, на которые Общество Иисуса поделило для себя весь мир.

– Не пора ли сменить цвет вашей рясы, святой отец? – спросил высокий посланец.

– Не ко времени! Сначала надо уничтожить мятежников Помпонио и навести кой-какой порядок в других делах. Побудем покуда под покровом святого Франциска...

Поутру колокол принялся сзывать святых отцов к молитве; следом к полупроснувшимся гостям пришло бенедикайте. «Благослови, Господи, нас и дары Твои, от которых по щедротам Твоим вкушать будем...» Завтрак прошел по преимуществу в суровом молчании – вина к столу поданы не были. Откушав, читали грациас, крестились и благодарили «Господа Всемогущего, Живущего и Царствующего во веки веков» за все благодеяния. Однако ж финал славословия оказался прерванным... Внезапно появился бледный как полотно начальник ночной стражи с сообщением об исчезновении Аны-Тересы, за которой прибыл возок из пресидии Сан-Франциско. «Эступидо!.. Тонто!..» (Болван!.. Дурак!..)– было самым невинным из того, что сорвалось с покрытых пеной уст разъяренного падре Мариано. Когда же узнал он, что в последний раз видели Ану-Тересу у кладбищенских ворот... вспомнил, к какой могиле она могла ходить и где была эта самая могила, леденящий холодок прошелся по его душе... «Значит, слышала она весь его разговор с Экселенцем...– вихрем пронеслось в разгоряченном мозгу.– Значит, знает не только о его преступлении, но и о лагере Помпонио!..»

Однако оцепенение, в котором находился криптоиезуит, продолжалось недолго.

– Догнать! – возопил он.– Отыскать! Отыскать хоть в самой Преисподней!..

– Си, си, сеньор... Вайа, сеньор... (Да, да, господин... Ушел, господин...) – пролепетал вконец перепуганный сержант, пятясь спиной к двери.

– Фуджите, партэс адверсэ! (Обыскать все вокруг!) – выдохнул падре Мариано. Караульный бесследно исчез.

С Великого океана надвигалась гроза. Затишье сменилось ураганными порывами ветра. Зазвенели стекла в монастырских оконцах, попадала со стола посуда. Налетевший смерч изломал постройки на заднем дворе, поднял в воздух все сущее, сколько хватило у него духу, и умчался в сторону дальних гор. Потом хлынул ливень, и стало темно, как в могиле. Только видно было, как сверкали при каждой вспышке молнии глаза падре Мариано – казалось, Дьявол принес из самого пекла раскаленные уголья и вставил их в пустые глазницы криптоие-зуита...

Стоит ли удивляться, что следующим сообщением была информация бесстрастного вакера о том, что «запеленутый в кожи» по приказу настоятеля миссии Сан-Игнасио пленник был унесен Нечистой Силой.

Мариано де Эррера с силой хватил об пол черепаховой салатницей в форме кленового листа, и в который уже раз за сегодняшнее утро из уст святого отца вместо господней молитвы изверглись литании ругательств...

– Эксидат илля диэс! Олеум эт опэрам пэрдиди... (Будь проклят этот день! Я потерял масло (для лампы) и труд... (то есть: безрезультатная работа))

Тяжелая рука опустилась на плечо патера.

– Диэс долёрэм минуит... (День уменьшает горе) Помните о вашем высоком призвании. Диэс ирэ минул (День гнева). Я остаюсь при вас, такова воля Генерала на сей случай...

– Грациас (спасибо), Экселенц,– падре Мариано слегка наклонил голову.

– Что думаете предпринять?

– Вирхэн Сантисима! (Пресвятая Дева!) Помпонио! Он может уйти!..

Было уже темно, когда Ана-Тереса, накинув поводья загнанной лошади на мескитовый сук, не задерживаясь ни на минуту, скользнула в избу. Долгие мучительные мили остались позади.

В сенях с зажженной лучиной в руке прелестную донну встретил донельзя удивленный Ермей Ветка. Однако то, что услыхал он от нее, заслуживало не столько удивления, сколько негодования и тревоги.

– Бедная девонька...– задумчиво покачал он головой.– Помочь бы тебе, да нечем... Теперь как бы избыть грядущую беду...

– Сеньор Ветка, надо скакать к Помпонио! Известить его. Солдаты падре Мариано скоро будут там!..

Ана-Тереса не села на предложенный стул, хотя буквально валилась с ног от усталости. Ее колотила мелкая дрожь, которую она не могла унять, как ни старалась; посиневшие губы с трудом выговаривали слова:

– Надо торопиться, сеньор Ветка, надо очень торопиться...

– Си, си... Сей минут...– Ермей уже зажег свечи и, сообразив наконец, что находится в одном исподнем, принялся быстро одеваться...

По неровным бревенчатым стенам сруба бегали отсветы трепыхавшегося пламени.

– Ай да падре Мариано! – рассуждал партовщик вслух.– Ах ты, гусь лапчатый! Басурман заморский! Плут преестественный, пес тебя дери! Так лисьим хвостом и вертит, а поглядеть хорошенько, рожа самая что ни на есть анафемская; и повадки яко у тати... да ты еще, ирод окаянный, и дядей обнаружился!.. На осину бы тебя!.. Ну ничто, у медведя лапа-то поширше будет, да и тот в капкан попадает... Ужо поглядим...

Природа, окружавшая ранчо Черных, была словно в туманной дымке, и оттого струившийся на землю матово-мерцающий лунный свет казался бледно-оранжевым.

Однако мы совсем забыли про нашего старого знакомца – неугомонного иеромонаха Епимаха. Где он? Куда занесло его волею рока?

За поляной, почти у самого подножия скалы, стояло полуразвалившееся бревенчатое строение – до чрезвычайности странное в столь диком месте. Присмотревшись, Епимах опознал в нем католическую капличку, потому как алтарь ее обращен был (в отличие от православных часовен) к западу. Над ее порталом о двух чудом уцелевших столбах висел позеленевший от времени небольшой колокол. Позади каплички, оскалившись, готовилась к смертоносному прыжку громадная серебристо-серая дикая кошка с округлой грациозной головой и длинным пушистым хвостом. Она не рычала, не шипела и даже не мяукала – она... свистела! Эти-то короткие, резкие, похожие на присвист звуки и заставили Епимаха обратить свой взор в ее сторону. Он сразу же признал в ней «американского горного льва без гривы» – пуму или кугуара, о котором ходило столько интереснейших преданий! Европейцы почитали его за опаснейшего хищника. Индейцы же, напротив, говорили, что пума – это друг людей, часто живущий возле их типи; наравне с кондором и медведем гризли животному этому воздавались едва ли не божественные почести. Начитанному и всезнающему иеромонаху известна была древняя индейская легенда.

...Как-то одну юную девушку из племени горных винтунов приговорили за совершенный ею тяжкий проступок к съедению дикими зверями; отвели в мрачное далекое ущелье и привязали к дереву. Потом, по прошествии некоторого времени, пришли проверить, что сталось с жертвой. И что же: около несчастной, но живой преступницы сидел чимбик (так называют эту гигантскую кошку калифорнийские индейцы). Все это время она не только охраняла ее, но и приносила сырое мясо. Правда, добавляли индейцы, чимбик любит позабавиться: при встрече с человеком он иногда хочет с ним поиграть, прыгает, к примеру, через него, но, «увы, бледнолицые таких шуток не понимают и отвечают выстрелом».

– Отче...– послышался слабый голос, похожий на стон или скорее на вздох.– Отче...

Тут только заметил Епимах странный перепеленутый куль, что охраняла пума.

– Римма, братец Рим...– позабыв о грозящей ему самому смертельной опасности, инок, протянув руки, двинулся к завернутому в ссохшуюся бычью шкуру послушнику.

Когда же подошел он совсем близко к нему, страшный зверь был уже далеко. Легко, с помощью пушистого своего хвоста, кугуар в мгновение ока оказался на вершине самого большого дерева, оттуда перемахнул на утес и бесследно исчез... Может, почувствовал, что сделал уже свое благое дело и теперь больше будет проку человеку от себе подобного...