Чтение онлайн

Ближе к утру мистерия кончилась. Все предвещало благоприятный исход войны с бледнолицыми. Души Предков, по словам апичуйбо Пожирателя Молний, дали свое добро на отрытие Ножа Войны. Впрочем, этот, казалось бы, неоспоримый довод иных мог и не устроить. Согласно обычаю последнее слово оставалось за Великим Советом Вождей, хотя в случае иного указания Душ Предков Совет не собирался бы вовсе...

Вот уже более часа семнадцать индейцев-апихойбо, усевшись в круг, торжественно и сосредоточенно передавали из рук в руки раскуренный калюмет, однако не было сказано пока ни слова. У каждого была своя мысль, каждый заранее принял решение, но в то же время каждый понимал, что уж коли он дал свое согласие принять участие в Великом Совете Вождей, то ему придется подчиниться воле большинства. Калюмет, переходящий теперь по кругу, служил не только незыблемым символом мира, но и символом покорности. Ну а воля большинства будет, несомненно, на той стороне, которая окажется более красноречивой. Известно, что молчаливые индейцы – самый красноречивый народ в мире, в этом отношении они вполне могли бы поспорить со знаменитыми древнеримскими ораторами. Недаром первые европейцы, пересекшие Атлантику, окрестили их «римлянами Нового Света». Можно с уверенностью сказать, что на Совете Вождей всегда торжествовало мнение самого красноречивого – это вовсе не являлось признанием силы демагогии, это была дань таланту, дару, ибо уважающий себя индеец в отличие от европейца никогда не позволит себе говорить не по существу. Оратора здесь никогда не перебивали, равно как никогда не допускалось здесь хотя бы малейшей, будь то злобной, иронической и даже доброжелательной реплики в адрес выступающего – он мог высказываться сполна, мог говорить столько, сколько считал необходимым; остальные были обязаны выслушать его до конца.

Апихойбо выступают по старшинству, и потому первым взял слово Кабанья Голова из племени майду. С достоинством поклонился он участникам Совета и сказал так:

– Тропы между нами заросли травой и колючим чапарралем, их прервали буреломы, и за туманом, который застлал нам глаза, мы давно уже перестали видеть друг друга. Братство наше распалось, и дух единства мертв. Бледнолицые сеют измену среди наших братьев, натравливают одно племя на другое, и если мы не обновим дружественной цепи, мы погибнем! Я сказал.– В голосе его прозвучала великая печаль...

– Бледнолицые хотят уничтожить всех свободных индос бравос,– поддержал Кабанью Голову Помпонио.– Мы должны не забывать и о наших братьях по крови, индос мансос, томящихся в неволе, влачащих свою жизнь в цепях; за малейшую провинность их завертывают в кожи и оставляют умирать медленной смертью под раскаленными лучами Дневного Светила. Если мы не поможем им, то никто не встретит наши вечно гонимые души на Песчаных Холмах Царства Мертвых. Я сказал... .

– Жизнь наша была прекрасна от великой радости, которую дарили нам наши меньшие братья, обитающие в горах и лесах, свободно плавающие в реках и озерах, вольно парящие под облаками,– это были наши друзья. Бледнолицые же сделали из них своих врагов. Они не щадят даже священного Кондора – тотема моего племени. Оскорбляя нас, они истребляют эту гордую птицу всего лишь для того, чтобы понаделать сумок из кожи их шей для проклятого желтого песка! – с негодованием воскликнул Гем-ле-ле.

Никто не посмел возразить выступавшим. Даже апихойбо тех племен, что находились обычно в состоянии войны, согласно наклоняли головы, едва очередной оратор заканчивал свою речь. На удивление, все без исключения индейцы были не только едины в решении – отложив на время собственную вражду и раздоры, освободить индос мансос, предать воле священного огня ненавистные миссии и пресидии бледнолицых,– но и немногословны. В заключение каждый апихойбо получил назад свое оружие – во избежание недоразумений на Совете оно всегда предусмотрительно оставлялось за пределами типи.

Ближе к вечеру апичуйбо-некроман вместе со своими помощниками хойбо удалился в знахарское типи – добывать священный огонь, необходимый, дабы умилостивить духов, чтобы зажечь от него очаги и костры, без чего непозволительно было готовить угощение к предстоящему пиршеству...

Участники добывания огня расселись вокруг Священного Очага, по бокам которого стояли Сакральные Столбы. По ним к камлающим чуйбо должны были спуститься духи. Некроман достал из потайного места завернутые в шкуру горного льва плоскую дощечку и несколько круглых палочек, украшенных магическими знаками. В дощечке имелось несколько круглых ямок по толщине палочек, от каждой из которых была прорезана неглубокая канавка. Апичуйбо положил дощечку на очаг, насыпал в канавку истолченных сухих кореньев и, пока двое его помощников придерживали эту дощечку, сам принялся быстро-быстро вращать ладонями вставленную в одну из ямок палочку. Прошло время, и от обуглившегося дерева вспыхнула искорка, потом другая... Сначала задымились неведомые растения, а спустя еще немного показалось и само пламя. Типи наполнилось запахами благоуханных трав. В продолжение всего этого священнодействия другие хойбо, припевая и приплясывая, колотили палками, украшенными перьями и погремушками, по Сакральным Столбам, приглашая духов снизойти к Священному Очагу. Индейцы Калифорнии с благоговением относились к огню, почитая его первоосновой мироздания. По их представлениям, Вселенная некогда представляла собой один Огненный Шар, который стал Матерью Огня. Поэтому все, что относилось к огню,– от очага до раскаленных камней, которые индейцы бросали в свои ишкаты, приготавливая пищу, было для них священно... Из знахарского типи огонь понесли по хижинам-шалашам межплеменного атепеля. Всю ночь готовили угощения – пекли, жарили, варили. А в знахарском типи, где ярко пылал очаг, полный горящих углей, багровое сияние озаряло лица собравшихся в круг чуйбо. Услаждая духов, они жгли табак. На жертвеннике стоял «черный напиток», рядом лежали смазанные медвежьим жиром плоды – все это предназначалось для Великого Духа Огня.

Прошел день, за ним ночь, а за ним еще девять дней и ночей. Все это время длился праздник. Повсюду пылали огромные жаровни, из рук в руки передавались ишкаты с самыми изысканными, по понятиям краснокожих, напитками и кушаньями. Торжества сопровождались неизменными плясками-куксу. Но вот на одиннадцатый день звуки празднества наконец смолкли, и снова собрались вожди подле священного камня Учеакуочуке, чтобы в торжественной обстановке публично отрыть у основания Поющей Скалы Сакральный Нож Войны. С этого момента индейцы считали себя формально вступившими на тропу войны с ненавистными йори. Все необходимые предпоходные обряды были закончены, испещренную сакральными письменами обсидиановую святыню передали на хранение апичуйбо Пожирателю Молний. Оставалось дело за немногим – мески, груженные золотом, вот уже третий день как должны были возвратиться назад, с оружием от Рыжебородого Дьявола Йорта. Но увы, их не было... Впрочем, Сакральный Обсидиан был вырыт, и краснокожие вступили на тропу войны: будет быстрый огонь или нет, битвы уже не миновать. Помпонио твердо это знал, ибо в ином случае он не был бы апихойбо мивоков...

Утро еще не наступило. Караван в дюжину груженных золотом, а потому и не слишком резвых месков нащупывал дорогу в густой непроглядной тьме, продвигаясь значительно медленнее, нежели хотелось бы погонщикам-арриеро, стремящимся во что бы то ни стало добраться до конечной цели, прежде чем заблещут лучи коварного рассвета. На то были достаточно веские причины.

Помпонио хорошо знал повадки эль Дьяболо Колорадо. От Рыжего Черта можно было ожидать какую угодно пакость. Апихойбо мивоков не раз приходилось своими собственными ушами слышать любимую присказку этого мерзавца: «Эль мехор индио, эс эль индио муэрто». Именно поэтому, провожая верных своих соплеменников, Серая Пума наказывал им избегать больших дорог, именуемых бледнолицыми камино реаль (Королевская дорога), и идти только по ночам. Темнота мало-помалу таяла, все явственнее стали проступать волшебные краски осеннего леса. Легкий ветерок заигрывал с огненно-красной и медно-бурой листвой. Кроны иных деревьев вполне соответствовали по цвету содержимому тюков, свисающих по бокам навьюченных месков. Между чернеющими стволами струилась мутноватая дымка. Приближался восход. Арриеро торопились...

До места оставалось совсем уже малое расстояние, когда произошло нечто более чем странное. Едва первый из двенадцати месков ступил на вполне крепкий с виду мостик, сооружение неожиданно разлетелось на куски. Испуганное животное и индеец, ведущий его на поводу, лишь каким-то чудом убереглись от падения в глубокий провал. Как это ни печально, но теперь мивокам надлежало делать весьма значительный крюк, на который, даже по самым скромным подсчетам, уйдет не менее суток. Иного выбора не было.

Сегодняшний завтрак ничуть не уступал по роскоши вчерашнему ужину. Отсутствовало черепашье жаркое, зато подали превосходные медвежьи окорока, которые наемные вакеры готовили тут же, во дворе Приюта Бездомного Пса – нынешней резиденции шкипера Йорт Йорта. Датчанин, распростившийся недавно с Российско-Американской компанией, дожидался теперь более выгодного фрахта. Не станем утверждать, что нынешний, так сказать, сухопутный фрахт свалился ему как снег на голову. Нет и тысячу раз нет. Осведомители шкипера давно уже доложили ему, что у Помпонио и его индейцев должно вскорости объявиться золотишко. Что именно собираются приобрести мивоки в обмен за свое сокровище, датчанин также прекрасно знал. Однако сбросить со счетов преподобных отцов-иезуитов... Йорт Йорт был человеком достаточно умудренным, чтобы не понимать, чем может обернуться ему подобная сделка. Тем не менее соблазн был слишком велик – двадцать четыре тюка с золотыми пепитами на дороге, как известно, не валяются. Стоило рискнуть. С тем, разумеется, чтобы по совершении сделки немедленно поднять паруса своей «Инфанты» и смыться отсюда ко всем чертям собачьим...

Не дремали все это время и соглядатаи падре Мариано де Эрреры, что сидел теперь напротив шкипера и разрезал ножом коричневатую, запекшуюся на вертеле, хрустящую корочку. Монах, казалось, всецело был поглощен своим занятием и думал лишь о том, как бы найти себе посочнее кусочек этого великолепного, с кровью мяса. Перед сотрапезниками стоял ряд приземистых голландских бутылок с яванским ромом. Экселенц, сидевший на другом конце потемневшего от времени деревянного стола, маленькими глотками отпивал горячительный напиток, время от времени разбавляя его водой из глиняного кувшина.

Шкипер отдавал предпочтение темному элю собственного приготовления. В Испанской Калифорнии, так же как и в Россе, пили по преимуществу ром, реже французскую водку или фряжские вина, что ввозились из метрополии или покупались здесь же, у бостонцев. Сами испанцы делали вино в одной лишь миссии Сан-Мигель, да и то, по свидетельству отведывавших его россиян, «имело весьма дурной вкус».

Подали кофе и сухари. Йорт Йорт потянулся за другой бутылкой. Прислоненная к стулу трость из акульих позвонков с грохотом шлепнулась на глинобитный пол. Однако шкипер не удосужился даже посмотреть в ее сторону. Он явно нервничал, поджидая известий. В памяти его еще свежи были вчерашние клятвы и заверения, адресованные святым отцам. Иезуиты весьма недвусмысленно дали ему понять, что, если хоть одно ружье попадет в руки индейцев Помпонио, самому шкиперу не придется долго ждать случая объясниться по поводу содеянного перед ликом Всевышнего.