Чтение онлайн

Маша закончила институт через несколько месяцев после рождения Элки и начала работать преподавательницей математики в средней школе, только организованной в особом районе города, где жили раскулаченные элементы. У нее было в среднем пять часов занятий в день, и она получала около пятисот рублей ежемесячно; столько же получал и я. Маше нравилась ее работа, и она была отличной преподавательницей. Школа, где она работала, была по успеваемости лучшей в городе, но этого и следовало ожидать. Сыновья и дочери раскулаченных «лишенцев» прошли жесткий естественный отбор, в результате которого слабейшие и наименее сообразительные отсеялись, а оставшиеся во что бы то ни стало стремились получить образование. Их отцы в большинстве своем были самыми энергичными и умными людьми в деревнях, откуда они приехали. Их ликвидировали как класс в интересах нужного дела — коллективизации сельского хозяйства. Их дети имели твердое намерение стать лидерами в иной сфере деятельности.

Машина работа не ограничивалась преподаванием. Она лично отвечала за группу, состоявшую из двадцати пяти детей. Если они получали плохие отметки, опаздывали, пропускали уроки или плохо вели себя, то обязанностью Маши было выяснить, почему это происходит, и попытаться исправить дело. Она также водила их группами в театр, на лекции и на собрания. Такая общественная работа занимала у нее часа два ежедневно.

Однако и этого ей было мало, и она серьезно занялась шахматами. В течение некоторого времени она удерживала первое место среди женщин-шахматисток Магнитогорска. Несколько позднее, когда открылась городская музыкальная школа, она поступила туда и начала учиться играть на рояле.

Судьба Маши была типичной для целого поколения молодых советских женщин, которые получили и использовали предоставившиеся им широкие возможности для образования. Они стали профессиональными специалистами, в то время как их родители едва умели читать и писать. Эта группа женщин (в их числе и Маша) были буквально пропитаны лозунгами равных возможностей для женщин. Они выросли в двадцатые годы, когда пропагандировалось уничтожение такого понятия, как буржуазная семья. Они хотели уделять как можно меньше времени готовке, мытью посуды и стирке пеленок. Это считалось делом прислуги, не обладавшей интеллектуальным потенциалом или же еще не получившей необходимой подготовки и образования, чтобы профессионально работать по какой-либо специальности.

Как я много раз говорил Маше, эта психология в некотором смысле напоминала психологию женщин, принадлежавших к аристократическим семьям левого направления до революции. Более того, я уверял ее в том, что если когда-нибудь поедем в Америку, то она сможет убедиться, как много женщин, работающих по своей специальности, сами моют посуду. Маша весьма скептически относилась к тому, что мы когда-нибудь поедем в Америку, и, кроме того, мои аргументы казались ей нелогичными. Она преподавала математику, получала пятьсот рублей в месяц. Вере платили пятьдесят рублей в месяц, что было довольно много. Почему же Маша должна мыть посуду? Такое разделение труда представлялось ей нецелесообразным.

Однако это не создавало никаких затруднений в нашей семейной жизни, так как Вера делала большую часть работы по дому, и, кроме того, когда это по каким-либо причинам было необходимо, Маша всегда сама готовила и стирала. Думаю, что ей иногда это даже нравилось, но она считала это нецелесообразным и неправильным с идеологической точки зрения.

Мы жили счастливо. У нас было столько денег, сколько было нужно, и мы обычно тратили меньше, чем зарабатывали. Наше домашнее хозяйство было хорошо организовано, так как материальное снабжение города в целом улучшилось. Маленькая Элка понемногу взрослела, у нее появился свой характер, и мы с Машей были влюблены, в нее по уши. К тому времени, как родилась ее сестренка, я уже понял, что и она, и Маша, и Элка стали самой важной заботой в моей жизни.

В начале тридцатых годов усилия Советского Союза были в основном направлены на строительство. По всей стране вырастали новые заводы, шахты и целые отрасли промышленности.

Тем не менее новые комплексы зачастую не могли нормально функционировать. Полуквалифицированные рабочие не умели обращаться с тем сложным оборудованием, которое было установлено. Машины ломались, людей раздавливало, они отравлялись газами и другими химическими веществами, деньги тратились астрономическими суммами. Людей заменяли новыми, пришедшими из деревень, государство восполняло финансовые потери, давая правительственные дотации, тем или иным способом доставались материалы и предметы снабжения.

Начиная с 1935 года основные усилия страны были перенесены из области строительства в сферу производства.

России были необходимы колоссальные количества чугуна, стали и различного оборудования, чтобы удовлетворять растущие потребности страны в товарах повседневного спроса, а также, что не менее важно, Красной Армии, Флота и воздушных сил, которые нуждались в орудиях, военном снаряжении, самолетах, крейсерах и танках. В каждой советской газете, радиопередаче и публичном выступлении подчеркивалась жизненно важная необходимость увеличения выпуска продукции, важность сферы производства.

В Магнитогорске Завенягин начал заниматься проблемой производства чугуна, стали, кокса и руды. Он предоставил своим подчиненным решать вопросы, связанные со строительством. Заработная плата рабочих на производстве стала выше, чем у строителей; печать, снабженческие организации, партийные органы — буквально все занялись вопросами производства. Я уже три года проработал сварщиком на строительстве доменных печей, карабкаясь по стальным конструкциям, и решил перейти работать на производство.

Принятию такого решения способствовало и окончание курса моего обучения в Комвузе. После церемонии вручения диплома местные партийные работники стали настойчиво советовать мне заняться пропагандистской деятельностью. Однако поскольку я не выражал никакого желания ни вступать в члены Коммунистической партии, ни отказываться от своего американского гражданства (а это было обязательным условием для любого человека, чтобы стать партийным работником в Советском Союзе), то партийное начальство сочло необходимым сообщить мне, что партийной работы для меня нет.

Я был очень рад этому. Я многому научился в Комвузе: хорошо знал русский язык, и у меня было ясное представление о теориях Маркса, Ленина, Сталина, на которых, судя по всему, была основана вся социальная и экономическая структура Советского Союза. Я знал все ответы (или, по крайней мере, большинство из них) и мог быстро и четко перечислить все ошибки и подлые поступки троцкистов и нескольких других оппозиционных группировок, что заставляло моих преподавателей с гордостью улыбаться.

Но у меня не было желания становиться профессиональным пропагандистом. Одно дело, когда тебе преподают те предметы, в которые ты не веришь или принимаешь с оговорками, но преподавать эти предметы другим — это совершенно иное дело. Я хотел заниматься науками, которые мог бы воспринимать более плавно, изучать такие дисциплины, которыми я мог бы овладеть и передать мои знания другим без какого-либо чувства интеллектуального лицемерия. Я хотел поступить в учебное заведение, готовящее инженеров. В Магнитогорске было одно такое — Горно-металлургический институт, куда могли поступать только лица, работающие на комбинате.

После многих трудностей Строительный трест принял мое заявление об уходе и разрешил мне уволиться по окончании шестинедельного отпуска. В течение этого времени я старался подыскать себе место в одном из производственных объединений, где мне было бы интересно работать, где я был бы более или менее свободен, чтобы по вечерам заниматься в институте, и где платили бы столько, чтобы хватало на текущие расходы.

Два дня я ходил, спотыкаясь, по огромной шахте, где добывали железную руду в количестве, достигавшем пяти миллионов тонн в год, — почти двадцать пять процентов всей добычи железной руды в Советском Союзе [53] . Там работали двадцать пять электровозов, купленных за границей, они тянули современные пятидесятитонные думпкары [54] от места выемки породы к рудодробилке, а оттуда — на агломерационный завод. Я наблюдал за тем, как электрические экскаваторы отгружают руду со скоростью пятьдесят тонн в минуту или же стоят, вытянув свои руки, ожидая, когда приедут пустые грузовики, чтобы начать наполнять их, — это зрелище всегда напоминало мне человека, которого что-то удивило во время еды, и он застыл, так и не донеся вилку до открытого рта.