Чтение онлайн

Небольшая передышка дала нам возможность пополнить запасы патронов, гранат, починить пулеметы, восстановить минные поля.

Перед сумерками снова появилась авиация противника. Теперь пикировщики сыпали свои бомбы в овраг Долгий.

Там и застала меня эта бомбежка.

Пламя, дым, раскаты грома - все слилось воедино. Автоматчики из рот старших лейтенантов Шетилова и Ефиндеева залегли в овраге. Укрытий хватило всем: нас, уцелевших, способных вести бой, осталось в пять раз меньше, чем наступающих.

На этот раз гитлеровцы гнали к Волге своих союзников - румынские роты. Мы уже знали, что румынские офицеры, идя в атаку, орут во всю глотку, будто стараются перекричать шум боя. И когда услышали такой крик, стало ясно - кто идет. Ну, криком нас не возьмешь!

Несмотря на численное превосходство румын, матросы выстояли. Ни на шаг не отступили.

7. В день затишья

На моих ногах - кирзовые сапоги с чужой ноги сорок третьего размера, с короткими широкими голенищами. На каблуках - железные подковы. Мою поступь вполне могли слышать фашистские солдаты, находившиеся в том же цехе по другую сторону стены.

Однажды я спускался по ступенькам в подвал и вдруг почувствовал, что меня кто-то подстерегает. Так и есть. Из-за колонны появилась девушка, невысокого роста, на плече санитарная сумка.

– Вот как можно ошибиться, если верить слуху.

– В чем же вы ошиблись, уважаемая?
– спросил я.

– Как это так?

Девушка улыбнулась, взяла меня за локоть и повела на светлую сторону подвала. Я послушно шагал, рассматривая ее профиль... Нет, это не Маша Лоскутова. Машу оставили на той стороне Волги в медсанбате, и она, кажется, уже забыла о нашей клятве в вагоне или не верит, что я еще жив и действую в этом адском огне. Невероятно, но так...

Наконец мы оказались на свету. Лицо девушки напомнило мне что-то знакомое.

– Так в чем же вы ошиблись?

– Услышала стук шагов и решила, что идет высокий, здоровый мужчина, сказала она и, помолчав, призналась: - Вспомнила одного молодца, обрадовалась, вот и спряталась за колонну.

Да, опоздал я. Кто-то, значит, уже захватил ее в "плен".

– А знает тот молодец, что вы любите его?

Она посмотрела на меня в упор, прищурила лохматые ресницы и отрезала:

– Что же я - дура, чтобы об этом ему говорить?

– Но мне-то вы признались...

Она почувствовала в моем голосе насмешку.

– А я тебя не знаю, отчего бы мне с тобой о нем не поговорить?
– оглядела меня с ног до головы.
– Где это тебе так гимнастерку и брюки потрепало!

– Да вот подвернулась одна работенка ночью. Напоролся на колючую проволоку.

В руках девушки появилась иголка с длинной ниткой зеленого цвета. Не успел я глазом моргнуть, как она уже завязала узелок и принялась латать на моих брюках дыры.

Когда с брюками было покончено, она распорядилась:

– Садись, матрос, снимай гимнастерку.

Я не заставил себя упрашивать: приятно было посидеть с красивой девушкой.

Работала она иголкой быстро, как портниха, а я не сводил с нее глаз, старался вспомнить, где же я видел это лицо.

Она почувствовала на себе мой пристальный взгляд, рывком подняла голову:

– Ну, чего ты на меня глаза пялишь? Еще влюбишься.

– Опоздал. Предупредить надо было раньше, когда ехали из Владивостока.

– Маленьких, худеньких, курносых, голубоглазых мужчин терпеть не могу, не переношу, ненавижу!
– отрезала она.
– Понятно?

– Почти, - ответил я.

– Ты герой не моего романа. Вот зашью тебе рубаху - и дуй наверх, лезь под колючую проволоку.

Наверно, подумала, что я - сапер.

Чтобы не остаться в долгу, я решил поиздеваться над неизвестным своим высокорослым "соперником":

– На длинных хорошо собак вешать, - сказал и сижу, жду, что она ответит.

– А на низеньких кошки могут свободно... Понял? Терпеть не могу кошачьего запаха.

– Конечно, могут, - подтвердил я.

– Соглашаешься, слабак. Больше нечего сказать?

– Да есть еще кой что.

– А раз есть - не соглашайся, говори.

– В народе еще поговорки: "Велика фигура, да дура. Мал золотник, да дорог".

Моя собеседница соскочила с кирпичей, как кипятком ошпаренная, швырнула мне гимнастерку вместе с иголкой.

– Коли ты такой умный, зашивай сам. Тоже мне, нашелся "золотник"!

Даже не оглянулась, выбежала наверх и затерялась среди развалин.

Сел я на то место, где только что сидела девушка, заштопал последнюю дыру на рукаве, запрятал иголку с ниткой под клапан грудного кармана и с горечью отметил про себя: "Не гожусь в острословы..."

Так начался для меня день седьмого октября.

В Сталинграде в этот день было относительное затишье.

Мы ремонтировали кожух "максима", подготавливали для пулеметов запасные стволы, набивали ленты патронами, собирали гранаты разных систем из всех воюющих государств.

Фашисты тоже что-то делали, не поднимая шума.

Ночь прошла в напряженном, тревожном ожидании.

Занялась заря - и затрещали пулеметы. А когда рассвело, завязались схватки в районе завода "Красный Октябрь" и на мясокомбинате. Как смола в огромном котле, кипела и пузырилась земля на Мамаевом кургане.

Лишь на участке обороны нашего батальона - метизном заводе - противник молчал. Хотелось крикнуть: "Чего вы ждете, гады, выходите!"

И только часам к десяти ударила по нас артиллерия, за ней минометы, а потом, вроде бы для того, чтобы подвести "итоги", появились самолеты. Бомбы рвались повсюду. Рушились полутораметровые стены, трескалась огнеупорная глина, гнулись металлические фермы, падали железобетонные перекрытия.

И вдруг разом все смолкло: улетели самолеты, артиллерия перенесла огонь в глубь нашей обороны. Значит, жди атаки. У нас же стрелять в тот момент было некому. Одни окапывались, другие лежали неподвижно с открытыми глазами...

Но атаки не было.

От бомбежки пострадали и фашисты, даже, пожалуй, больше нас. Ночью мы не мешали им приблизиться к нашему переднему краю. Накопилось их там много. И вот теперь не могут, видно, оправиться от своих же бомб... В общем, время для атаки они упустили, зато мы успели укрепиться на новых местах.