Чтение онлайн

Закончил Иисус так:

— Еще многое имею сказать вам, да жаль времени мало и к тому же вы теперь не можете всего вместить.

Соображение вполне здравое!

В этот момент учитель с учениками дошли до нижнего моста через реку Кедрон, откуда начиналась дорога на Гефсиманию. Иисус обратился с еще одним призывом к своему отцу, перешел мост и очутился у подножья холма. До сих пор там существует жалкий садик с семью чахлыми оливами. Приезжающие в Иерусалим паломники-христиане убеждены, что эти семь деревьев сохранились со времен, когда евангелисты распяли доброго сына божьего. Именно это место и называется Гефсиманским садом или попросту Гефсиманией, что на древнееврейском языке означает «давильня для олив». Иисус предложил своим ученикам присесть и отдохнуть.

— Кресел я вам предложить не могу, — извинился он, — так что посидите на земле и поболтайте. А я пока помолюсь, но для этого мне нужно остаться одному. Через пару минут я буду к вашим услугам.

Затем, подумав, добавил:

— Впрочем, вот что: вас здесь одиннадцать, на три четверти больше, чем надо. Оставайтесь ввосьмером, а троих — Иоанна, Петра и Иакова — я возьму с собой за компанию.

Упомянутые апостолы вышли из рядов и последовали за Иисусом.

В это мгновение — здесь все евангелисты, как ни странно, полностью единодушны — ощутил Иисус скорбь, подобную предсмертным мукам.

Он сказал, обращаясь к Иоанну, Петру и Иакову:

— Не знаю, что со мной, но мне явно не по себе…

— Может быть, ты съел лишнего? — предположил Петр.

— Да нет же, я догадываюсь…

— Так что же с тобой, господи?

— А то, что на сей раз мой час и в самом деле пробил… О дьявольщина! Удовольствие ниже среднего…

— Учитель, может быть, мы тебе подсобим?

— Нет, друзья. Сказываю вам: отец мой пошлет одного из своих ангелов и тот поднесет мне чашу с довольно-таки горьким питьем. Вы бы могли, конечно, отхлебнуть из этой чаши по глотку, но об этом нечего и думать! Сия чаша скорбей предназначена мне одному…

Произнося эти слова, он был грустен, как побитая дворняга.

Евангелие утверждает, что ученики никогда еще не видели его таким расстроенным: «…и начал ужасаться и тосковать» (Марк, глава. 14, ст. 33). Описание это можно было бы заменить более лаконичным: «У него тряслись все поджилки».

Иисус обратился к своим спутникам.

— Побудьте здесь и бодрствуйте, и молитесь, — пробормотал он.

Затем отошел от них на расстояние броска камня («на вержение камня…», Лука, глава. 22, ст. 41), преклонил колени, простерся ниц и молился.

— Отче! Отче! — восклицал он, обращаясь к папаше Саваофу. — Боюсь, что, согласившись на мучения здесь, на земле, я переоценил свои силы. Я хотел было претерпеть все муки, даже какие-нибудь пытки, приправленные парой тумаков, но теперь, когда я знаю, что меня ждет, я от души жалею, что покинул небеса, и вовсе не хочу воплощаться в моего коллегу — святого духа!

Тут с небес слетел ангел с чашей, наполненной горечью. Иисус в отчаянии испустил тяжкий вздох.

— Послушай, — сказал ему ангел, — ты же сам этого хотел. Никто тебя не заставлял влезать в человечью шкуру, чтобы испытывать все те неприятности, с которыми ты уже познакомился. А теперь все предстоящие тебе страдания уже записаны в книге судеб. Так что делать нечего.

— Отче, отче мой, ну если я был дураком, так это все-таки не причина, чтобы карать меня без всякой жалости!.. Отче, отче мой, заклинаю тебя, избавь меня от моих обязательств!

И он решительно отстранил чашу, которую протягивал ему ангел. Однако небесный посланец настаивал:

— Относительно твоих страстей, то бишь страданий, ты подписал контракт. Срок исполнения договора истек. Свое слово надо держать, Иисус, — ведь ты подписался под документом! Если ты не претерпишь всех обусловленных мучений, контракт будет расторгнут и тебя объявят банкротом.

— Увы! — стонал богочеловек. — Тогда я буду опозорен… Лучше уж выпить эту чашу, как бы она ни была горька… О папа, папочка, да будет воля твоя, а не моя!

Ангел поднес ему чашу, и Христос отхлебнул глоток горечи.

— Бр-р-р! Ну и гадость!

И он вскочил на ноги, скорчив ужасную гримасу.

«Иисус вернулся к ученикам своим, ища в них утешение и облегчение от страданий, но почувствовал себя еще более покинутым и одиноким», — замечает благочестивый комментатор.

Петр, хвативший в ту ночь лишнего, храпел, как взвод пруссаков. Иаков, бахвалившийся своим мужеством, и любимый ученик Христа Иоанн вторили ему не менее звонким храпом с посвистом и переливами. Слушать это трио в другом месте и в другое время было бы даже приятно и поучительно, однако Иисус обозлился.

«Вот свиньи! — подумал он. — Я их просил не оставлять меня одного, молиться со мной и бодрствовать, а они… Только что проявляли такую преданность, такое рвение, но стоило мне отвернуться, как сразу же захрапели во все завертки. А еще бахвалились своей стойкостью и мужеством… Какая самонадеянность! Разве же это люди? Паршивые сурки — вот кто они такие!» Иисус принялся без церемоний расталкивать Петра.

— Эй, Симон-Петр, ты спишь? Петр приподнялся, продирая глаза:

— Что такое? Кто это? Что нужно?

— Это я, твой учитель и бог… Я, Иисус!

— Да, да, знаю… Что тебе надо? Чем могу служить?

— Ничем. Я только хотел убедиться, не спишь ли ты, бодрствуешь ли и молишься, как я тебя просил…

— Конечно, господи… Я бодрствую… и молюсь. Я думаю о тебе.

— Молчал бы уж лучше! Ты так храпел, что заглушил бы и гром небесный, если бы сейчас началась гроза!

— Честное слово, господи… Я только-только задремал.

— Расскажи это кому-нибудь другому!

— Клянусь тебе, учитель…

— Не клянись: этим ты усугубляешь свой грех. А твои коллеги?.. Тоже дрыхнут без просыпу! Хорошенькие у меня ученики!

Иисус разбудил Иакова с Иоанном и устроил обоим головомойку:

— Сказываю вам: бодрствуйте и молитесь! Я непременно должен знать, что вы со мной. Бодрствуйте, дабы не впасть в искушение.

На это Петр мог бы ему возразить: «Как раз во сне мы меньше всего рискуем искуситься!»

Но он ничего не ответил.

— Дух силен, а плоть слаба, — заключил Иисус и вернулся на прежнее место. Очевидно, он еще не до конца осушил пресловутую чашу горечи.

Очутившись перед этой неаппетитной чашей, богочеловек снова принялся за свои ужимки и причитания:

— Господи, боже мой, какая страшная канитель!.. 0-ля-ля, если бы я знал, что меня ожидает, когда проникал в непорочное лоно своей девственной мамы, я бы ни за что не совершил такой глупости! А главное, я уже сейчас предвижу: люди и не подумают поблагодарить меня за то, что я приношу себя в жертву… Отче, отче мой, убери от меня это омерзительное питье!..

Но ангел не уходил и продолжал протягивать ему роковую чашу.