Чтение онлайн

Глаза его потухли, он отвернулся и снова стал смотреть на другой берег - будто в смерть свою...

– Ты болен?
– спросил Илья.

– Нет, совершенно здоров. Просто годы напоминают..

Илья помолчал еще немного, и не глядя на Вову, спросил:

– А ты к чему мне это все рассказал?

– Просто так, Илюша. Ты спросил, почему я вас бросил и ушел, я ответил, что... было бы хуже, если бы остался... Хотя, если быть точным, Зина ушла, а не я ее бросил... И знаешь что, я тебе вот что скажу...
– вот тут он повернулся к нему всем корпусом и теперь смотрел уже иначе, как взрослый человек, даже можно было подумать, - с беспокойством.
– Ты себя еще не узнал... Ведь не живешь с Ларисой, и по детям не тоскуешь. Ты из нашей породы, ты не в мать свою. Скоро себя начнешь узнавать. Тогда и звони, подскажу как быть...

И снова Илье стало плохо - холодно, как будто льда наелся и лед застрял в пищеводе, отчего похолодело рядом с сердцем, и в животе.

– И все-таки мерзкий ты тип, папа...
– вычурно произнеся последнее слово, Илья отступил от отца, чтобы резко отвернуться от него и уйти прочь. Ноги несли его сами и он думал, уверял себя ,что больше никогда не встретится с этим человеком.

Отец смотрел ему вслед и глаза его постепенно приобретали то самое выражение, которое бывает у людей в минуты отчаянных желаний, когда хочется спрессовать время настолько, чтобы исполнение одного какого-то главного желание произошло тут же, как по собственной воле. Наверное, только власть дает такие возможности, чтобы без торга и обязательств можно было иметь и не иметь, быть и казаться, чтобы только не прозябать в сплошных ожиданиях. Не было у него власти над сыном, как не был сын одним из тех, кого может забрать... несчастный случай.

*************************************

После больницы и трезвых дней Лика почувствовала себя несуразной и беспомощной, снова потянуло к матери. Она напросилась на встречу. Хотя, сложности в этом не было - достаточно купить бутылку водки, чтобы дверь в преисподнюю распахнулась настежь.

Говорить много, описывать это существо, каким была ее мать, - дело сложное из-за большого количества отвратительных чувств: такие люди жили во все времена, и именно в женском обличии они становились ужасными особенно, как если бы Кронос стал женщиной, а Лилит - первая жена Адама, назвалась Мариной. Мариной звалась мать Лики, проживала отдельно и не разрешала дочери появляться дома, потому что у самой часто бывали гости. Кем-то где-то она работала, кем-то подрабатывала, раз водились деньги на водку, но в основном пила, и странное дело, организм этого существа был настолько устойчив даже к суррогатному спирту, что в свои 45 она и выглядела на 45, разве что без следов ботокса и подтяжек лица... Естественной была одутловатость, дряблость кожи, и неестественными для такого образа жизни подтянутость фигуры и ноги не как у курицы. Да, голос был грубым, низким, потому что она не переставала курить, и в глазах светилось столько блеска от этого коктейля из жизненной энергии и злости, что, казалось, если однажды ненароком высвободится сила ее души наружу, в городе будет объявлено чрезвычайное положение. Мало кто видел, как она спит, - разве что из мужиков, которые оставались с ней на ночь. И с соседями она лаялась, как дог с тузиками; с участковым ментом зналась, дела у них были свои - мент видел ее всегда пьяной, но никогда не сомневался в ее памяти и рассудке.

Лика очень тянулась к матери, особенно когда становилось плохо от водки, от запоев, от мужчин. В этот раз стало плохо от выкидыша. Случилось это с ней в первый и в последний раз, потому что врач что-то там про осложнения говорил и возможных последствиях, отчего матерью она сможет стать только по случайному стечению обстоятельств, или иначе - только чудесным образом! Это как раз меньше всего волновало Лику, даже мысль крамольная пробежала, что у таких тварей, как она и ее мать, детей вообще не должно быть, чтобы кто-то еще так же не страдал, обрекая себя на такое гнусное существование. Впрочем, мысль эта жила в ней несколько минут, затем появилось сильное желание выпить и поговорить с мамой - ей хотелось сильно сочувствия и ласки - материнской ласки. В жизни не чувствовала прикосновения руки матери с нежностью, зато знала силу удара ее кулака, и все равно продолжала фантазировать о каких-то нежных чувствах к себе. Раньше она мечтала убить мать - просто перерезать ей глотку, потом поймала себя на мысли, что мечта изменила вектор направленности - она стала видеть себя жертвой этого акта насилия - это мать протыкала ее грудь ножом, а она, издыхая, дожидалась от матери восклицания, типа, "прости меня, доченька...".

Когда пришла в этот раз, - сразу после больницы, - мать открыла дверь, всмотрелась в дочь, отвернулась и ушла в комнату. Недовольство на лице было ее основным выражением - основным проявлением личности. Марина всегда и всем была недовольна, даже когда еще не могла достойно называться алкоголичкой; эту манеру самовыражения она почерпнула от своей матери, от бабки, потому что с раннего детства, еще с деревенской жизни поняла, что только таким образом можно принуждать мужика априори чувствовать себя виноватым, только так можно было запросто диктовать свои претензии, чтобы благодарить скупо, когда мужик лез из кожи и, повинуясь основному инстинкту, что-то такое совершал с нею... Поначалу то были пацаны, потом, в жизни городской, много пацанов. Они лихо крутила парнями, взрослыми мужиками, работала на фабрике, с лотка продавала "китай"; были у нее даже оборотные деньги, были поставщики и было много денег, настолько, что умудрилась из общаги переехать в однокомнатную квартиру. Вот тогда и понеслась жизнь - она имела кров над головой! И жажда жизни прижимала к постели, как кошку давит инстинкт, требуя драть глотку, взъерошивая шерсть и ставя ее дыбом, а котов бросая в когти и зубы друг друга, валяя по земле клубком, пугая всех вокруг дикими криками. Сколько мужиков передралось из-за нее, сколько раз ее обещали прикончить, и ведь никто так и не смог исполнить своего обещания, потому что, похоже, не только ментура ее берегла как классную осведомительницу, но и силы высшие хлопотали за нее, все уберегая для какой-то должно быть миссии важной, как вирус берегут для регулирования какой-нибудь популяции какого-нибудь вида животных, а иного меченного потому, что за него кто-то молится сильно, или помолился когда-то, да так, что на всю жизнь хватило. Кто знает, почему Марина дожила до своих лет, несмотря на то, что так и оставалась должной многим непростым людям, что совершила много гнусностей, отправила достойных и невинных на нары, иногда в пьяном угаре и на нож шла, дралась как мужик... Все-таки, что-то же было в этой женщине, если дочь ее так льнула к ней. Разве только из-за сотворенного в воображении образа матери, или из-за голода по любви родительской, или являясь копией своей матери, она получилась неудачно и вместо холодного сердца ей в грудь поместили детское, все еще трепещущее по любви и ласке? Нет, то был такой же инстинкт, только направленный к матери, как у матери, - направленный к мужчинам. У матери не было мужчин и большим количеством партнеров она компенсировала эту нехватку на протяжении всей жизни, а у Лики не было матери, зато с раннего, очень раннего возраста было огромное количество мужчин - с подачи матери позабавиться молодым телом за хорошие деньги мог каждый, кто имел эти деньги и кто знал о такой услуге на седьмом этаже. В начеле нулевых жизнь мало чем отличалась от девяностых, впрочем, как и сейчас. Продавалось все, что имело спрос, а на порок и подлость спрос не угасает вовсе ни в какие времена. Этот бизнес Марины угас, потому что Маша подросла и стала Ликой - уже просто Ликой, каких было много; и выучилась на менеджера..., чего мать не ожидала совсем. Тогда Маша-Лика еще умела мечтать, а голова у нее была светлой, память цепкой; жажда стать человеком и доказать матери, что она лучше ее, что достойна любви ее...

В квартире стоял затхлый запах, что было всегда, сколько себя помнила Лика. Запах сигаретного дыма вперемешку а перегаром и создавали тот "аромат", от колотого скоро очень начинало ломить в висках, если вовремя самой не "принять на грудь". Глядя на мать, Лика поняла, что пьет она давно, а что деньги кончились, - в этом не оставалось сомнения, когда на столе она увидела бутылку дешевого пойла. Тут же, при этой бутылке, упершись локтями в стол, восседал здоровенный, но худой, спившийся, но, скорее всего жилистый, мужик с мордой редкостного подонка. Именно таких мать Лики выбирала всегда, от грубой силы приходила в восторг, и потом, ей нужны были сильные самцы, а не просто бухари-собеседники. Таких кобелей она могла принять за раз хоть целый взвод, был бы только этот взвод, потому что в своей похоти была ненасытной, как больная булимией может быть ненасытной в еде...

– Ты Машка?
– спросил мужик.

– А ты кто?
– отвечала Лика.

– Я Федор! Хм, а вот скажи мне, Машка, ты чего мать не навещаешь совсем?.. Ей ведь внимание нужно!

Лика делала вид, что не обращает на него внимания, даже принялась убирать со стола лишнее, хотела пойти на кухню... Мать остановила ее, спросила, принесла ли выпить? Из объемной, вместительной сумки Лика достала две бутылки водки, немного закуски... Этому обрадовался Федор, он встал, принял все в свои руки, тут и Марина всерьез отнеслась к состоянию стола, даже решилась убраться немного...

Одним словом, Лика вписалась в попойку быстро, естественно, умело... Надо было поскорее заткнуть ноющую боль в сердце, надо было остановить мыслительный процесс в голове, казалось даже, что было лучше просто сдохнуть, лишь бы прекратить это коловращение жизни!

...Илья и подумать не мог, что из больницы Лика поедет к матери. Она исчезла, он прождал ее целый вечер, потом звонил тем подругам, которых знал. Для всех она пропала, телефон был вне зоны, по справочной больницы сказали, что она выписана, когда он приехал в больницу, подтвердили, что выписана - молодая женщина говорила с ухмылкой, заглядывая в его глаза как будто исподтишка, воровато, так что стоило ему чуть задержаться на ней, она тут же отворачивалась. Это, наверное, и взбесило его. Почему-то он скоро перестал думать плохо и волноваться - понял вдруг, что она просто так ушла в запой, забурилась у кого-то и пропадет теперь на неделю, не меньше.

Пропала она на две недели - ровно настолько, пока не кончились деньги на ее карточке. Эта троица, которая скоро обросла компанией пришлых, пропила солидную сумму. Само собой пришла идея использовать Илью. Мамина дочь рассказала про их отношения, - сказала все, что знала про Илью, еще прибавила, что он очень богат, что коронован в тюрьме, на что алкаш Федор высказал крайние сомнения; так или иначе решили раскрутить ухажера и несостоявшегося отца.

– ...Илюша, миленький, меня мама со своим мужиком приковали к паровому отоплению, не дают уйти... Нужны им деньги, понимаешь?! Сумма небольшая...
– плакала она в трубку.
– Они разрешили включить трубку и позвонить. Они отобрали у меня карточку и пропили ее всю, теперь отпустят, если я откуплюсь, понимаешь?! Я влипла по самые помидоры!

– Да нет у тебя никаких помидоров!
– автоматически и вслух отметил Илья, сам того не замечая, что завелся не на шутку, что готов убивать и грызть глотки каждому, кто обижает его Лику.

Сумму выкупа Лика назвала. Он снял со счета деньги и поехал по адресу.

...Дверь долго не открывали, даже после третьего звонка тишина за дверью продолжала держаться, как звон в его ушах, как продолжало биться учащенно его сердце. Вскоре он услышал шаги, которые зазвучали откуда-то из глубины квартиры; понимал, даже представлял, как человек, прижавшись к глазку, наблюдает за ним. Потом был слышен шепот, да не одного человека. То были женские голоса, как ему показалось. А мужчина шептать не мог, потому срывался на бас.

Дверь открылась. Сразу пахнуло в нос тем отвратительным смрадом, который царит в квартирах алкоголиков. За дверью пряталась, будто даже стесняясь своей внешности, судя по всему, мать Лики. Эта женщина все еще была стройной, даже грудь сохранила свои формы, и даже лицо, если дать женщине выспаться, протрезветь и отмыться, могло иметь презентабельный вид; с ней можно было бы сходить в театр, не разрешая только улыбаться и говорить вслух свои мысли - судя по манере говорить, практически не раскрывая рот, по сдержанности голоса, у нее не оставалась здоровых передних зубов, и голос легко срывался с хриплого на басистый, каким он становится у старых алкоголичек. Впрочем, спустя пару минут Илья сообразил, что только в полумраке прихожей она имела человеческий вид; как только зашли под освещение комнаты, она превратилась в монстра; и платье на ней было настолько старым и заляпанным, что можно было бы предположить, что сюда на посиделки зашла бомжиха. В следующую минуту он смотрел на Лику. Она имела вид изнуренного человека, она разыгрывала из себя мученицу, смотрела на него жалостливо, хоть и с явной театральностью, как если бы все тут играли в какую-то пошлую игру, готовясь к групповому сексу.