Чтение онлайн

И с этого мгновения все завертелось, закружилось, стало получаться само собой: сдавленный смех, нетерпение, нежность, и — будь что будет.

И тут вот снова садануло меня что-то по сердцу. Оно было не Зойкиным — твоим оно было, Катя, только твоим. А тут вдруг — женский голос, женский облик, и это не ты. И вот тогда я впервые стал делиться надвое, разрываться, расползаться. Слова, жесты и даже чувства, которые я предназначал только тебе, оказались отданными другой женщине. Ей я не мог уже быть чужим, а тебя не было рядом. Но, однажды уже разделившись, я не мог остановиться. А особенно после того, что случилось. Так вот и начались наши отношения с Зоей. Я все помню. Какое-то обостренное чувство живет во мне до сих пор, как будто я все сильнее, все яростнее хочу остановить себя, но продолжаю делиться, раздваиваться, раздираться.

Я помню даже запах стеганого одеяла, он и сейчас остался таким же, теперь я привык, но тогда он душил меня. И странным, даже чем-то ужасным показался мне ее вопрос:

— А девушка у тебя есть?

— Есть, — сказал я.

Зойка помолчала.

— А чего это ты мне не врешь? — спросила она удивленно.

— Зачем мне врать?

— Да так, все врут. — И вдруг: — Красивая твоя девушка?

— Красивая.

— Любишь?

— Да, люблю.

— А чего же пошел ко мне?

«Со злости, — хотел я сказать, — от обиды, от неудачи и ревности». Но ни к чему говорить все это, и я ответил коротко:

— Не знаю, само вышло.

И вдруг мне стало противно. Что нужно мне здесь? Ничтожество! Уж молчал бы, что есть у тебя девушка. Хорошо, что хоть имени ее не назвал. Я отодвинулся от Зойки, отвернулся.

Кто-то прошелся по коридору, скрипнули половицы. Въехала во двор машина, взревел мотор и замер, хлопнула дверца. На миг мне показалось, что я залез в чужой дом, как вор.

— И ты такой же, — услышал я тихий Зойкин голос.

— Какой такой?

— Как все, — сказала Зойка.

Я обиделся. Почему это я как все?

— Кто это мы все?

— Мужики, парни. Все! — холодно отрезала Зойка.

— А чем мы тебе не угодили?

— Угождать вы мастера, а вот если что...

— Что же?

— А хотя бы просто быть людьми.

— Мы и так люди. — Я знал, что Зойка имеет в виду, но решил не забираться в дебри. Сигарета моя погасла, одеяло я отбросил подальше — было жарко.

— А нужно, чтобы вы разлетелись все к черту. И не мучили. Мы уж сами как-нибудь, без вас.

Зойка сказала это резко. Я огорчился.

— Ты меня не знаешь, — сказал я. — Если хочешь, я и в самом деле сейчас уйду. Я мог бы уйти и тогда еще, ты сама оставила. Я не знаю, какой я, — может быть, как все, может быть — даже хуже. Прости, если тебе плохо. Ты слишком доверчивая.

— Откуда ты знаешь?

— Я это понял, когда ты подсела ко мне.

— Подумаешь, — сказала Зойка, — это ерунда. Я тебя тоже разглядела сразу. Уж стольких людей встречаю каждый день, не проведешь.

— А может, я прикинулся другим? Ты же сама сказала, что я — как все.

— Обиделся? — сочувственно спросила Зойка. И придвинулась ко мне, медленно провела пальцами по моему лицу.

— Конечно, — сказал я.

— Я тоже обидчивая, — едва слышно призналась она. — Бывает — жить не хочется, так все противно. Пореву, пореву, а потом подумаю, махну рукой: не так уж все плохо.

— У меня тоже так бывало, особенно в детстве, когда был пастухом.

— Ты был пастухом? — удивилась Зоя.

— Да, был. А что тут такого?

— Ничего, — сказала Зоя. — Только как-то странно в наше время.

— Ничего тут нет странного. Со мной много чего было в наше время. Детдом, беспризорничество, один раз я даже в чужой карман забрался, когда убежал из детдома.

— Расскажи.

— Ничего интересного.

— Понимаю. Воровать страшно и противно. И когда подозревают тебя. Или когда у тебя воруют, а ты случайно заметила... Я просто тогда сама не своя. Болею потом.

Зоя сказала это совсем тихо, и мне показалось, что она скосила глаза в сторону Люськиной кровати.

— А все-таки, наверно, очень трудно жить вдвоем в такой комнате, — сказал я.

— Надоело, — сказала Зоя. — Темно. Даже уроки не сделать.

— Ты учишься?

— Кончаю восьмой класс вечерней школы, — сказала она. И сразу же добавила кисло: — Двоек нахватала целый вагон. Когда тут позанимаешься по-человечески? То да се. Приходят — уходят. Люська тут устроила проходной двор, — обозлилась вдруг Зоя.

— А ты всех гони, — сказал я.

— И тебя тоже?

— И меня тоже, — подтвердил я. — Когда хочешь чего-то добиться, нужно собраться вот так, — и я сжал кулак.

— А я слабая, — вдруг сказала Зоя. Помолчала и добавила: — Женщина. — И опять помолчала и вновь сказала коротко: — Плохо одной с сыном.

— Это у тебя сын? — спросил я. — Ты замужем?

— И да и нет, — вздохнула Зойка. — Он в тюрьме. Влип за воровство. Да ну его, не хочу вспоминать. Расскажи лучше про себя.

— Нет уж, лучше ты мне расскажи о себе.

Зойка прижалась ко мне:

— А что рассказывать? Люблю своего малышку, учусь, работаю, мечтаю попасть в институт на журналистику, жду, когда переедем в новую квартиру, стоим на очереди — вот и все. Ничего у меня нет пока такого... Все жду и жду... чего-то.

Что это? Просто желание поплакаться, которое приходит время от времени ко всем? Или, может быть, я вызываю чем-то такое желание? Или в каждой женщине скрыто до поры какое-то особое, тревожное чувство? Или просто-напросто не так уж много в мире сильных, крепких, стойких людей, умеющих молчать о своих бедах и видеть жизнь в основном с радостной стороны? Или, быть может, мне по каким-то особым, неведомым причинам суждено быть близко знакомым именно с теми женщинами, у которых все не просто?

Я прикоснулся к Зойкиным волосам, они были густыми и мягкими.

— Ерунда, все у меня хорошо, все прекрасно, это я просто так пожаловалась, — заспешила Зоя, словно оправдываясь. — Дурачок ты мой необученный, — прошептала она, прижимаясь ко мне все теснее. — Приходи ко мне, когда захочешь. Ну, повернись же, повернись ко мне, дурачок, я тебя поцелую.

Выбрались мы с Мишкой на улицу, как и пришли, — на цыпочках. Провожала Люська. За нами щелкнул крючок, и снова мы оказались во дворе, и черные кошки бросились из-под ног. На душе было муторно: усталость, разочарование, и стыд, и опустошенность, и ощущение — теперь я уже не тот, и все женщины не те, и это уже навсегда. К самому себе, еще недавнему, я никогда уже не возвращусь. И ни за что не хотелось бы мне уходить вот так от той, чье имя я не смог произнести.