Чтение онлайн

Сам Солоневич Петра I ужасно не любил: «…принято говорить о гении Петра – однако любая фактическая справка не оставляет от этой гениальности камня на камне…», – но нам разнобой в оценках деятельности царя не позволяет однозначно согласиться с какой-то одной, пусть даже не такой радикальной, как у Солоневича.

Посмотрим, как оценивали разные историки конечные результаты промышленной политики Петра I. Прежде всего отметим, что вне зависимости от того, какую теорию происхождения русской промышленности отстаивают исследователи – «искусственную» или «естественную», – они все согласны с тем, что петровская эпоха весьма значительна в истории промышленности России хотя бы потому, что в первой четверти XVIII века благодаря политике протекционизма и субсидиям государства были основаны многие новые предприятия.

Но на этом единство взглядов историков и кончается, и начинается полный разнобой. (См.: Ханс Баггер. Реформы Петра Великого. Обзор исследований. М.: Прогресс, 1985.)

Мнение первое: промышленная политика Петра привела к ее, промышленности, дальнейшему упадку и отмиранию. Его политика была ошибочна и недальновидна, закрытие большинства новых мануфактур после смерти Петра показывает искусственность этих предприятий, их нежизнеспособность в условиях отсутствия постоянной поддержки со стороны государства.

Мнение второе: промышленная политика Петра принесла стране развитие и процветание. Серьезный и подробный анализ показывает, что если многие небольшие текстильные фабрики и в самом деле не выдержали конкуренции с крестьянским надомным производством, то более крупные предприятия этой отрасли пережили, по меньшей мере, середину XVIII столетия. Рудники и металлургические предприятия, что бесспорно, доказали свою высокую рентабельность, а развитие тяжелой промышленности продолжалось и после смерти Петра.

Мнение третье: при Петре имело место преодоление экономической отсталости России.

Мнение четвертое: произошло усугубление экономической отсталости России. То есть, с одной стороны, петровские домны на Урале своей продуктивностью превзошли английские, превратив Россию в одну из ведущих стран в области металлургического производства, а с другой – Петр I своей «форсированной индустриализацией» страны обрек Россию на экономическую отсталость в будущем.

В общем, чем скрупулезнее даже самые добросовестные историки изучают документы, скомпилированные предыдущими историками на основе компиляций еще более ранних ученых, тем виднее нестыковки, возникшие из-за неверного датирования или неправильного понимания. Это так, даже если речь идет об относительно недавних событиях, происходивших при Петре или за сто – сто пятьдесят лет до него; что уж говорить о делах более давних.

Перейдем к более подробному разбору петровской эпохи.

ИМПЕРИЯ ПЕТРА

[В Европе] верят в аристократию, одни чтоб ее презирать, другие – чтоб ненавидеть, третьи – чтоб разжиться с нее, из тщеславия, и т. д. В России ничего этого нет. Здесь в нее просто не верят.

Мифы и правда о русском обществе

Русская историография за отдельными и почти единичными исключениями есть результат наблюдения русских исторических процессов с нерусской точки зрения, – говорил Иван Солоневич. Можно добавить, что наша историография возникла в век «диктатуры дворянства» и дворянские историки, сознательно ли, бессознательно, всю ее выстраивали как апологию своему сословию. А поскольку у большинства «высших» дворян головы всегда свернуты в сторону Запада, то вот и причина, отчего о русской истории судили с нерусской точки зрения.

Наши (а тем более западные) историки и философы (в частности Чаадаев, Бердяев и другие) писали о том, что история Руси – это сплошная катастрофа, что она густо перемешана с кровью. Того, что история Европы, Ближнего, Среднего и Дальнего Востока была не менее, а часто и более катастрофичной и кровавой, они не видели в упор. В Китае при этнических потрясениях уничтожалось две трети, три четверти и даже было девять десятых населения. А о том, насколько кровавой была история Западной Европы, мы уже говорили (см. главу «Иван Грозный» в книге «Другая история Московского царства»). Тем не менее именно о наших правителях пишут как о неимоверно жестоких сатрапах.

Еще один въевшийся стереотип, – что в XVIII–XIX веках русские крестьяне были сплошь рабами, не смевшими без соизволения самовластного помещика не то что спину разогнуть, а даже и вздохнуть свободно, и были они тупыми, забитыми, отличаясь от скота только умением говорить, да и то косноязычно.

Что ж, наверное, встречались и такие. Но мы же должны понимать, что социология никогда не дает абсолютных результатов, а только результаты статистически достоверные. Например, если о физическом росте представителей какого-нибудь сообщества заявлено, что они люди рослые, то это значит, что таковыми является большинство. Предположим, большинство имеет рост в интервале 170–180 см. Но наверняка среди жителей есть и карлики, и люди очень высокие. На ваше утверждение, что здесь живут люди «обычного роста», ваши оппоненты могут приводить описание конкретных карликов этого же сообщества и утверждать, что вы совершенно не правы и преувеличиваете. А другие оппоненты приведут в качестве примера вашей неправоты сведения о людях существенно более высокого роста. Так кто же прав? Конечно же вы, если описываете большинство.

Это надо иметь в виду, рассуждая о русском крестьянстве.

Незадолго до освобождения крепостные крестьяне составляли по стране в целом около трети населения; за Уралом их почти совсем не было. Помимо них, были и государственные крестьяне, и другие, более мелкие группы. И только группа, составлявшая от 12 до 15 % населения империи, представляла собою крепостных в «классическом» смысле слова: они были прикреплены к земле, находились под непосредственной властью помещика и принуждены были выполнять поеготребованию любую работу.

Но даже и такой крепостной не был рабом, а поместье не было плантацией. Первым Александр Радищев ввел в оборот это сравнение, и, хотя позже с отождествлением русского крестьянина с рабом спорили очень многие, оно прижилось. А затем антикрепостническая литература, принадлежащая перу взращенных в западном духе авторов, сделала эту аналогию общепринятой. Так мы и в этом примере видим правоту Солоневича, утверждавшего, что русская историография есть результат наблюдения русских исторических процессов с нерусской точки зрения.

Мало кто знает, что, хотя крепостное право играло первостепенную роль в эволюции страны, никогда не было издано никакого указа о закрепощении крестьян. Крепостничество выросло на практике из скопления множества указов и обычаев и существовало с общего согласия, но, по словам Ричарда Пайпса, «Без недвусмысленного официального благословения. Всегда подразумевалось… что помещики на самом деле не являются собственниками своих крепостных, а скорее, так сказать, руководят ими от имени монархии, каковое предположение стало особенно правдоподобным после того, как Петр и его преемники сделали помещиков государственными агентами по сбору подушной подати и набору рекрутов».

В отличие от раба Северной и Центральной Америки, русский крепостной жил в своей собственной избе, а не в невольничьих бараках. Он работал в поле под началом отца или старшего брата, а не под надзором наемного надсмотрщика с бичом. Во многих русских имениях разрезанная на мелкие участки помещичья земля перемежалась крестьянскими наделами, чего не бывало на плантациях. И, наконец, крепостному принадлежали плоды его трудов: фактически крепостной на всем протяжении крепостничества владел собственностью.