Чтение онлайн

— Ты ещё не всё знаешь.

Виктор угрюмо ответил на непонятные взгляды Ивана и средней дочери, взял пульт управления домом и нажал на одну из кнопок. Буквально через полминуты сверху вылетела Маша.

— Включи тилис! — заорала она.

— Ты наказана, — старался холодно говорить Виктор. — Сиди в своей комнате.

Тем же вечером он как-то сказал Ивану и Володе:

— Ребёнка воспитывай, пока поперёк лавки лежит.

Сразу после этого Володя снова ушёл в комнату Оксаны. Там она, опустив голову, сидела за письменным столом.

— Бумаги из ИМИ разбираешь?

— Ага, — она повернулась к нему. — Чего ты хотел?

Он закрыл дверь и сел на кровать.

— Ты не против?

— Нет.

Володя вздохнул.

— Я хотел попросить прощения и сказать, что я всё знаю…

— Знаешь о чём? — резанула девушка.

— Знаю о… — он перевёл дыхание. — О ребёнке.

Минута молчания.

— И что ты об это думаешь? — спросила Оксана, мысленно браня отца за длинный язык.

— Я хочу, — сказал Владимир после небольшого перерыва, — чтобы ты меня простила и мы… Ты выйдешь за меня?

Он образовал магическое кольцо из огня, напоминающее свадебный венок.

— Что же я должна ответить? — нарочито задумчиво говорила она. — Почему, Вов, я перестала гулять с другими со дня начала наших отношений, с этого нового года, а ты — нет? Судя по тому, что мне Ваня сказал, тебе меня просто не хватит. Это так?

Володя молчал. «Ну не могу же я сказать, что это так, — думал он, — когда, может быть, это уже и не так».

— Я подумал, возможно, надо начать всё сначала, извлечь ошибки, которые мы допустили и… — он замолк.

— Как всё легко! — воскликнула она. — Володь, я немножко больше тебя на этом свете живу и знаю, что не всё так просто. А что мне делать с болью в сердце?..

Он подбежал и обнял её.

— Хочешь, я убью её? — спросил он.

— Кого? Ту девушку?

— Да! Хочешь?

— Конечно, хочу… Но надо! нельзя!

— Почему?

— Просто нельзя, — она тоже обняла его. — Просто нельзя. И всё начать так просто заново тоже нельзя…

Он почувствовал, что щека его намокла, как в тот раз, когда ему пришло письмо от отца, когда он познакомился с ней.

Виктор тоже поднимался к себе в комнату, а за ним шла Виолетта. Он знал это. Они вместе вошли и сели на кровать.

— Витя, — начала она. — Завтра это выступление… И я подумала, что нам следует помириться. — Виктор молчал. — Я хотела попросить прощения.

— Я не держу на тебя зла, — заявил он.

— Но я уехала в Керилан с Фёдором.

— Я давно простил.

— Простил? — в голосе бывшей жены появилась возмущённая интонация. — А если простил, почему отворачиваешься, почему не смотришь на меня? Почему не можешь обнять меня и заснуть рядом, как раньше?

Виктор действительно старался не смотреть на неё, даже сейчас он глядел в окно. Но после этих слов он повернулся к ней.

— Я не держу на тебя зла. Ты поехала с ним, возможно, потому, что у него были деньги, в Борсии жить не хотела, возможно, ты влюбилась, возможно, я тебе надоел или мало уделял внимания…

— Влюбилась? — рассуждала Виолетта, глядя на него. — Нет. Я любила и люблю тебя. Ты постоянно был в гвардии, как ты мог мне надоесть… Я, наверное, запуталась в своих чувствах, да ещё и во всём, что ты сказал о деньгах и Борсии. Да, мне надоело жить здесь — в грязи, в нищете! А уже там Катя помогла мне разобраться. Хотя, когда я жила в Войланске, я по письмам, по словам вашим заметила, что она гораздо холоднее стала относиться ко мне, гораздо больше бранить за то, что я уехала, в отличие от тебя, хотя ни про Машу, ни про Оксану я такого сказать не могу.

Ты писал мне свободно, не скрывая ничего, искренне волновался за детей… Хотя ты мог обидеться на меня или возненавидеть. Можно было подумать, что ты больше не любишь меня, но покуда ты сидел в тюрьме, я в это не верила. Я понимаю, какой ты благородный, честный и добрый мужчина, вряд ли я достойна тебя. Но скажи, ты любишь меня?

— Знаешь, — проговорил муж, — мы в таком возрасте, что, я считаю, о любви говорить сложно. Она уже не такая как в двадцать. У нас просто термины одни, а явления разные: молодецкая страсть и зрелое чувство. Конечно, бывают такие экземпляры, которые ещё и в восемьдесят лет влюбиться могут, но у меня отношение к чувствам не такое. Нет, любовь — это, конечно, не только доверие и уважение, это нечто новое. То, чего мы ещё не изучили. Связано, наверное, с тем, что у нас, например, есть общие дети. Я сейчас думаю только о них.

— Стой! — пискнула Виолетта. У неё и её двух младших дочерей были очень похожие между собой высокие голоса. — Без детей! Скажи мне, не мучай, я тебе безразлична или нет? Ты только о них и говоришь, я знаю, они у тебя на первом месте, но как же я? Кто я тебе?

— Ты жена, мать моих детей, — Виктор свободно вздохнул. — Я давно тебя простил и не хочу больше продолжать разговора на эту тему. Я просто боялся обнимать тебя, боялся возвращения юношеского чувства. Боялся ещё с тех пор, как Ивана оно настигло и он попросил меня стереть ему память.

Виолетта подсела к нему и начала гладить по голове.

— Скажи, скажи, — бормотала она. — А как было в тюрьме? Ты, наверное, мучился?

— Поначалу, да! Любого мужчину будет мучать, что его жена уехала с дочерью и другим туда, где, наверное, лучше, и ей хорошо с ним, а ты сидишь в тюрьме, в клетке… Я даже ни с кем тогда не общался. Единственное, что давало мне свет, это мысль о друге, что он живёт новой жизнью (и теперь я смотрю, что очень даже великолепной жизнью), что он ушёл от всей этой боли, которая настигает и не даёт дышать.

— И что же? А как же зависть?

— Зависть? Зависть к Ивану? Брось! Я всю жизнь на него смотрел сначала с высока, потом по-отечески. Сейчас для двадцатилетнего он даже слишком зрелый, но тогда он всегда и внешне, и внутренне был моложе своих лет, к тому же не только ниже меня, но и младше. Я не видел в нём того, что он сумел доказать людям — что ни грош ему цена. Что он доказывал мне… Старался добиваться своих целей. А когда меня посадили, он стал для меня примером. Нет, не обязательно, чтобы я стирал себе память. Суть была в том, что он нашёл, пусть даже убегающий, но выход из сложившейся ситуации. Ситуации чувств.

Я помню, когда никого в камере не было, я кричал от злости: на тебя, на Фёдора, на весь мир. Со временем это прошло. Я начал общаться с сокамерниками, в принципе они приняли меня. Статья у меня была недерзкая, я не грабил нищих, ни насиловал детей. Так же она была редкая. Интересная. Интересен стал и я. Белая полоса в жизни началась ещё в тюрьме. Я был любопытен сокамерникам с самого первого дня, а в конце моего пребывания в Тиробасе ещё и прессе, что продолжалось по выходе. Иван научил меня во всём видеть что-то хорошее. И в тюрьме я первый раз почувствовал, что мной интересуются. Я не обычный, я отличаюсь от других, даже уникальный (прим. авт.: Герострат по неволе). Это помогло мне свыкнуться с суровой тюремной жизнью, с её порядками. Можешь даже спросить у Кати, в начале мои письма были нудные, скучные и печальные, но вскоре я начал писать весело, позитивно. Я полюбил снова и тебя, и дочерей, но уже по-другому, как своих ближних. Я во всём этом, в вас, в своей уникальности видел новый смысл жизни. Если сначала это было лишь тем, что удерживало меня от депрессии, от самоубийства, то потом, по мере приближения моего освобождения, это стало настоящим солнцем моей жизнюги!