Чтение онлайн

– Бессильна. Надо акт писать.

– Ну, давай.

Запьянцев еще раз вздохнул, выругался и зашагал по направлению к подсобке. По пути оглянулся, бросил Саньке Маховому:

– Возьми кувалду, что ли, отклепай его от станка-то! Жаль мужика. Будем представлять к званию "Ударника соцтруда", пусть и посмертно. У него родные есть, ты не знаешь?

– Какие родные, Василь Фомич, ты что?
– хмыкнул Санька. Профорг досадливо сморщил лоб.

– Ах, ч-черт, и точно! Ну ладно...

Он заторопился вслед за доктором, а Санька Маховой взял молоток и зубило, подошел к стулу и долго возился, примеряясь, как бы половчее ударить по цепи, которая тянулась от щиколотки Сидорыча к станку.

– Ну что, дядька?
– спросил он тихо и грустно, перед тем как грохнуть молотком по шляпке зубила.
– Получил вольную?

Старый фабричный киборг не ответил.

Голова его свесилась на измятую поржавевшую грудь. Под лохмотьями искусственной кожи, в отверстиях залатанного черепа что-то потрескивало и дымилось.

– Получил...
– покивал головой Санька и ударил еще раз.
– А мне вот не скоро, похоже.

Он подхватил отскочивший под зубилом шплинт и пошагал к своему станку, подволакивая ногу с бренчащей на ней цепью.

У Петра Сидорова был свой персональный мертвец-собутыльник.

Мало ли, что бывает у других людей: квартира, машина, жена любимая и куча детей. Ну, может еще канарейка или питбуль. А у Сидорова вот... мертвец. В городке Красный Перегон об этом многие знали, но никто не удивлялся. Тем более, что Петр частенько рассказывал об этом у единственной пивной "Роза Марена", которая находилась на отшибе, у старых шлаковых отвалов чугунолитейного цеха, закрытого еще во времена царя Гороха. Отвалы давным-давно поросли травой, и сидя на этой траве, очень удобно было пить пиво из банки и закусывать местными вялеными пескариками. Как ни странно, пили жители городка мало, поэтому "Роза Марена" еле сводила концы с концами. Но хозяин ее - старый прокуренный грузин Зураб Цинандали, которого все звали "батоно Зуро", свое заведение упрямо не закрывал, объясняя тем, что бережет память о своей жене Марене. "Такая женщина была!
– говорил он и грозно поднимал вверх указательный палец.
– Царица!"

Сидоров был здесь клиентом постоянным и уважаемым - когда мог прийти на своих ногах, что случалось нечасто. Пьянства батоно Зуро не одобрял и в долг не наливал.

– Ты зачем так напиваешься, Петр?
– строго спрашивал он у Сидорова, завидев того, цепляющегося за телеграфный столб. Петр пожимал плечами и тихо улыбался.

– Эх!
– махал рукой в сердцах Зураб Цинандали и шел по своим делам. А Петр отцеплялся от столба и падал в лужу; там и лежал, сильно страдая от того, что ему никто не верит.

Это только в фильмах ужасов к главному герою, который лежит без сознания или еще как-то страдает, является в бреду очень симпатичная, пусть даже и мертвая девочка - и тоненьким голоском пророчит всякую дрянь. На девочку приятно посмотреть: и бантики у нее в волосах, и ноги обуты в сандалики, и платьице развевается. Хорошая девочка, и совершенно не виноватая, что мертвая.

А вот к Петру Сидорову с похмелья всегда приходил мертвый мужик.

Был он огромен, волосат, щетинист, с необъятным пивным брюхом, вываливающимся из-под грязнющей майки-"алкоголички", заляпанной непонятно чем. Брюхо свешивалось на дырявые трикотажные штаны с вытянутыми коленями. В голове у мужика торчал здоровенный колун, отчего и было ясно, что он давно и безнадежно мертв. Кто такой и почему выбрал именно Петра - оставалось непонятным.

Самое неприятное, что было в мужике - ужасный запах чеснока. В одной руке навязчивый покойник всегда держал липкий стакан, наполовину заполненный портвейном, а в другой сжимал целую горсть чесночных зубчиков. И зубчики эти воняли так страшно, что даже у привычного ко всему Сидорова на глазах выступали слезы. Тем более, что мужик приходил всегда в те часы, когда Петра мучило самое глубокое и безрадостное похмелье, не поддающееся излечению. Мужик садился на край кровати (страшно скрипели пружины), потом наклонялся и до-о-олго смотрел Сидорову в лицо, обдавая невыносимым чесночным духом. Молча ставил тому на грудь стакан портвейна, вставал и исчезал в коридоре. Так повторялось раза по три.

Интересно, что мужик-то исчезал, а вот стакан никуда не девался. Но - одна мысль о том, чтобы отхлебнуть из этого липкого и грязного стакана хотя бы глоток портвейна была настолько невыносима, что Сидоров вскакивал, выбрасывал проклятый сосуд в окно и опрометью бежал к вешалке. Там он долго вдевал дрожащие руки в рукава старенького пальто, выбегал на улицу и напрявлялся прямиком к "Розе Марене". А под окном, между стеной старого дома и брандмауэром уже накопилась большая куча стеклянных осколков.

Обидно было, что мертвый мужик никаких пророчеств при этом не произносил. Вообще ничего не говорил. Просто ставил стакан на грудь и растворялся, гад такой. А Сидорову после этого только и оставалось, что пить - захлебываясь, роняя капли пива, водки и горького одеколона на несвежую рубашку, отчаянно молясь - Господи, ну пусть хоть в следующий раз это будет маленькая мертвая девочка, а не эта образина! Пить еще и потому, что иначе никак не удавалось забыть ни пивное брюхо ни топор-колун, ни зубчики чеснока.

И разве удивительно, что в Красном Перегоне Петра считали законченным алкоголиком?

Верблюд, кряхтя и вытягивая шею, лез сквозь игольное ушко. Апостолы, собравшись в кучу под сенью бесплодной смоковницы, мрачно наблюдали. Наконец Иаков подергал Иисуса за рукав.

– Ты это... По-другому никак? Жалко ведь. Мучается животина.

Иисус с интересом покосился на него. Потом снова перевел взгляд на верблюда, который уже пролез почти наполовину. Зрелище было странным. Из крохотного игольного ушка торчали две огромные и мохнатые верблюжьи половины - передняя и задняя. Мозолистые лапы упорно скребли каменистую почву.

– А что?
– хмыкнул Мессия.
– У него пока что вполне получается. Нет, ты погляди! Еще немного, и пролезет весь! Да-а, верблюд - это мощь...

Апостол Петр выразительно повращал пальцем у виска, но этого никто не заметил, кроме Иакова, который исподтишка свирепо погрозил Петру кулаком и тут же снова обратился к Иисусу:

– А если сдохнет? Это же наш единственный верблюд.

– Маловер, - отмахнулся от него Мессия, - я же говорю - пройдет! Остался только хвост.

– Только хвост от него потом и останется, - пробурчал Иаков, но послушно замолчал. Наглядевшись на верблюда, Иисус обернулся к апостолам.

– Вы видите? Даже верблюд может пройти сквозь игольное ушко. А посмотрите вон туда!

И он небрежно махнул ладонью в сторону. Апостолы как по команде повернули шеи и уставились на богатого мытаря Иегуду, который тоже пытался пролезть в ушко иглы. Все невольно поморщились, зрелище было не для слабых нервами. Петр, скривившийся сильнее прочих, недовольно процедил:

– А в ту сторону я даже и смотреть не хочу, Господи. Плевать, что я солдат. Мне обед дороже в желудке, а не на камнях.