Чтение онлайн

Захватив Працен, Наполеон отлично понимал, что он получил, и выпустить высоты он уже не позволил бы ни за что. Совсем как в анекдоте про Александра Нарышкина, о сыне которого говорили, что он может отдать отбитый им у неприятеля город; папа вступился за сына и сказал: «мой сын в меня, что занял, того не отдаст». Совершенно таков был Наполеон.

Но дело ещё и в том, что российский император, отдавая Працен, не знал, что он теряет, а Наполеон, получая Працен, знал, что он приобретает.

Тем не менее, какое-то недолгое время у Ланжерона теплилась надежда, что катастрофу можно хотя бы отдалить, именно отдалить, ибо он ясно видел неспособность российского генералитета одолеть Наполеона. «Они тут так неповоротливы – где им справиться с этим авантюристом, с этим хитрюгой, мысль которого скачет как ртуть», – сердито думал Ланжерон, поднимаясь из лощины к Працену.

Колонна генерала Коловрата, соединяясь с полками Ланжерона, двинулась назад к высотам и открыла огонь, однако из-за большого расстояния пули не долетали до французов. Тем временем гренадеры из корпуса Сульта, не сделав ни единого выстрела, что было необычно и страшно, приблизились к русским на расстояние ста шагов и открыли беглый огонь, разивший наповал.

Французы строились в цепи (резервы подводились постоянно) и усиливали натиск. Остатки колонны Коловрата и потрёпанные ланжероновские полки составляли около пятнадцати тысяч человек. Против них действовали две трети наполеоновской армии (это примерно пятьдесят тысяч человек). О возвращении колонны на Працен нечего было и думать.

Внутренне содрогаясь от бешенства, Ланжерон стал отводить свои полки, а Коловрат решил драться до последнего, хоть это и было чистейшее безумие. И его колонна вся полегла у подножия высот.

Собственно, возможность для спасения была. Ежели бы генерал Буксгевден со своей армией не топтался на месте, а попробовал бы продвинуться вперёд, а ещё лучше было бы, ежели бы он попытался нанести удар по корпусу маршала Сульта, действовавшему со стороны Праценских высот, всё могло сложиться иначе. В результате не только была бы сохранена колонна Коловратаилорадовича, но, возможно, был бы предотвращён полный разгром русских и австрийцев.

Но Буксгевден вообще был нетороплив, нерешителен, и, кроме того, он никак не хотел содействовать успехам Ланжерона, не хотел приходить к нему на помощь, и в душе желал, чтобы три полка, уведённые Ланжероном под Працен, там и остались, и чтобы этот французик вернулся ни с чем.

И что же получилось? Сульт, покончив с колонной Коловратаилорадовича, установил на высотах 42 орудия и при поддержке артиллерийского огня начал атаку армии Буксгевдена.

«Его неповоротливость слишком дорого обходится России», – думал граф Ланжерон, бредя под градом ядер к деревеньке Аугест. – «Форменный осёл! Он теряет армию только потому, что не захотел прийти на помощь Коловратуилорадовичу и… мне. Горе-вояка! Амбиции ему совершенно затемнили мозги. Но почему мы все теперь должны расплачиваться за это?».

Войска Буксгевдена были отрезаны от главных сил, и, под непрестанными атаками неприятеля и картечным огнём, метались из стороны в сторону, пытаясь вырваться из окружения. Буксгевден ещё не сразу сообразил, что полностью окружён. А когда, наконец, понял это, то отдал совершенно безумный приказ о разделении своих сил. «Он действительно сошёл с ума», – крикнул в ярости Ланжерон своим опешившим адъютантам, – «или хочет погубить всех нас. Только помешанный может отдавать такие приказы»

Часть войск отступила назад, а основные силы повернули направо и попытались прорваться на север. Остатки войск генералов Ланжерона и Дохтурова отходили к деревне Аугест, окружённой прудами и плотинами. Обстреливались батареями французов. Деревню, тем не менее, удалось занять. Но потом подошла дивизия Вандама и отбросила русских к замёрзшему озеру Сачан.

Для прикрытия отступления между озёрами Сачан и Мениц русские заняли Тельниц, и поставили там Ново-Ингерманландский полк.

Ланжерон смог увести своих через деревню Тельниц, а Дохтуров решил прорываться по льду озера. Он не раз водил горстку своих солдат в рукопашную, пытаясь прикрыть ретираду.

Началась страшная, дикая переправа. Под тяжестью тысяч обезумевших людей мост через озеро рухнул, да это и понятно, ведь был он достаточно ветхий и довольно узкий.

Тогда остатки дохтуровских отрядов пытались прорваться по льду и по дамбе между озёрами Зачан и Мониц.

Наполеон приказал выдвинуть батарею и открыть огонь ядрами по льду. От тяжести тысяч человеческих и лошадиных тел и от пушечного огня лёд треснул, и люди и животные стали падать в ледяную воду.

Над озером стоял какой-то немыслимый, адский рёв ужаса, отчаяния, боли Раздавались стоны, всхлипывания уходящих под воду людей. И ещё был сухой треск ядер, прорубавших лёд. Когда рёв на какие-то мгновения прекращался, то ломающийся в разных местах лёд был слышен очень явственно и напоминал жуткий зубовный скрежет.

Всё это напоминало френетическую готику – литературу ужасов, но Ланжерону в этот момент было не до литературных ассоциаций.

Он знал, что у озера происходит самая настоящая бойня, дикая и кровавая, но прежде всего думал о спасении своего отряда, а ещё о том, что этот человек, его командующий, дал возможность врагу окружить себя буквально со всех сторон, что он погубил свою армию нерешительностью, военной несообразительностью и неумением предугадывать ход противника, неспособностью и нежеланием его понять.

И ещё думал Ланжерон, ведя свой отряд под градом ядер: при этом, будучи обласканным императором, он, видимо, считает себя правым, и не только он – его ещё наградят (в самом деле, за Аустерлиц генерал от инфантерии Буксгевден получил орден св. Владимира второй степени) вместо того, чтобы разжаловать в рядовые и навсегда, именно навсегда запретить командовать даже взводом солдат. Вообще острое чувство произошедшей огромной несправедливости – это было ужаснее и пострашнее пролетающих ядер.