Чтение онлайн

Сам граф вместе со своими адъютантами заночевал в музейчике истории сельца Видерич, который был расположен в старой деревенской церкви. После плотного ужина, который на огромной квадратной повозке привезла экономка бургомистра (на козлах сидел сам герр бургомистр), адъютанты тут же отправились спать.

Граф же Ланжерон пошёл в маленький кабинетик директора музея, весь заваленный географическими атласами и старыми альманахами. Сел за ветхий и какой-то кособокий письменный стол, достал стопку листков, аккуратно очиненный карандаш и принялся за писание дневника, подробнейшим образом фиксируя все схватки за деревню Видерич. А потом ещё набросал несколько сцен для своей новой трагедии.

В ночь с 16 на 17-е октября к Лейпцигу подошли свежие силы – армии Бернадота и Бенигсена, но теперь войска союзников сильно превосходили наполеоновские. Шанс на победу императором Франции явно был упущен. Теперь уже центр русско-прусских позиций было не прорвать.

Ранним утром 17 октября Наполеон вызвал к себе пленного генерала Мервельда. Император выглядел спокойным, даже самоуверенным, но как-то слишком уж был тороплив. Но, не зная о перевесе сил союзников, австриец ничего не понял в неподвижном, закрытом лице корсиканца, в его непроницаемом взгляде.

– Генерал, – с ходу обратился к нему император, – я отпускаю вас, но только как вестника мира. Прошу вас передать императорам России и Пруссии, что я готовпрекратить военные действия и того же ожидаю от них.

Генерал Мервельд честно выполнил возложенное на него поручение. Однако никакого ответа Наполеон так и не получил. Российский и прусский императоры хранили молчание. К ночи 17 октября Наполеон приказал стянуть все свои войска как можно ближе е Лейпцигу.

17 октября боевых действий не было, – в основном, в этот день убирали раненых и хоронили убитых. Граф же Ланжерон с утра допросил нескольких пленных (в их числе и генерала Жубера), а затем засел на весь день в кабинетике директора музея, целиком отдавшись сочинению трагедии. Назвать её он решил «Мизаниелло», выведя в ней реальное историческое лицо – рыбака Томазо Аниелло (Мазаниелло – это его кличка), вождя народного бунта; место действия – Неаполь, 1647 год. Графу удалось написать несколько сцен. Он насилу совладал с александрийским стихом, но всё-таки совладал, и был собой очень доволен.

Но, как ни приятно было творить, надо было возвращаться к войне с Наполеоном.

18 октября в 8 часов утра русско-прусские войска пошли в наступление. На левом фланге французов корпус графа Ланжерона неоднократно штурмовал деревню Шенфельд, дома и кладбище которой, обнесённые каменной стеной, были замечательнейшим образом приспособлены к обороне. Дважды Ланжерона отбрасывали – он в третий раз повёл своих солдат в штыки. После страшной рукопашной схватки селение было захвачено, наконец, русскими. Однако посланные маршалом Мармоном дополнительные отряды выбили русских с занятой позиции. И Ланжерон опять повёл в атаку своих солдат – теперь уже против свежих сил неприятеля. И деревня Шнефельд была окончательно взята.

Бой продолжался до позднего вечера. Французы смогли удержать все ключевые позиции линии обороны. Но армия была измучена, переломить ход сражения не было никакой возможности, и в течение ночи Наполеон снял свои войска и увёл с поля битвы – он двинул их на Лейпциг.

На рассвете ошеломлённые союзники обнаружили, что противник исчез. Тут же императоры отдали приказ идти на Лейпциг. Русско-прусско-австрийские войска, готовившиеся к продолжению битвы на поле, вдруг были поставлены перед необходимостью кровавого штурма.

Защиту города император Франции поручил армиям маршалов Понятовского и Макдональда. Из трудового люда Лейпцига было набрано несколько строительных отрядов, во главе каждого из которых был поставлен капрал Старой гвардии. В течение ночи эти отряды проделали в стенах бойницы. На проспектах, перекрёстках, скверах, парках к утру были рассыпаны стрелки и расставлены орудия.

Численный перевес, который имеет решающее в сражении на поле, тут уже не имел столь определяющего значения. И лёгкая, красивая победа делалась невозможной – теперь она могла быть только кровавой.

– Дело – дерьмо, – зло и раздражённо крикнул граф Ланжерон своему любимому адъютанту подполковнику Андрею Римскому-Корсакову, когда они шли на рысях во главе колонны, двигаясь в направлении Лейпцига. – Это надо было предвидеть. Это мы обязаны были предвидеть. О! Что за страшное сочетание: он предельно жесток и хитёр, а мы – опять же предельно – тупы и ленивы, когда приходится шевелить головой. На нашу неповоротливость он и рассчитывает, и не прогадывает, дьявол. Наша лень и тупость – это главный козырь Бонапарта. Господи, сколько народу сейчас там поляжет, сколько крови русской прольётся, но до этого, кажется, никому нет дела. Вперёд, граф. Имейте в виду, что ведём наших ребят на верную гибель.

День выдался солнечный, тёплый, ласковый, но настроение у Ланжерона было мрачнее некуда. Ему было до боли жалко своих солдат.

Штурм Лейпцига, как и предполагал Ланжерон, был жесток и дик. Из предместий города французов удалось выбить лишь после каскада штыковых атак. Корпус Ланжерона прорвался к Галлесскому предместью, но захватить его сразу не смог. Только на утро ланжероновцы овладели находившимся там редутом и взяли под контроль предместье. И тут произошло событие, фактически предопределившее разгром армии Наполеона.

Ланжерон во главе маленького передового отряда к Эльстерскому мосту. Французы решили, что это основные силы русских и в панике подожгли запальные фитили. В небо резко взметнулись языки пламени. Всё заволокло дымом. Раздался взрыв, и в воду рухнули изуродованные останки моста.

К этому времени по ту сторону реки оказалась лишь половина наполеоновской армии. 28 тысяч человек ещё не успели переправиться. После взрыва моста все они оказались отрезанными от своих. В ужасе солдаты стали бросаться в воду, но они либо тонули, либо погибали от русских пуль. Маршал Понятовский, готовя отступление, бросился на коне в воду и утонул.

Царили ужас и паника, почти как у озера Сачан при Аустерлице, когда выдвинутая по приказанию Наполеона батарея безжалостно била по кидающимся в воду русским солдатам и офицерам. Ланжерон отличнейшим образом помнил бегство остатков своей разбитой колонны, обстреливаемой французскими ядрами, к плотинам Аугеста и далее. Он помнил доносившиеся с озера дикие нечеловеческие стоны.

А это был Аустерлиц Наполеона. Это было законное возмездие, настигшее, наконец, сего авантюриста.