Чтение онлайн

ТЕРЕХИН. Ты это сказал.

БЕЗБОРОДОВ. Да, сказал, ну…

АНДРЕЙ. Ну а теперь он отрекается. Говорит, что не подумав сказал.

БЕЗБОРОДОВ. Ну вот, хохочут. Скажешь какую-нибудь глупость, пошутишь с ними, а они придираются.

АНДРЕЙ. Так ты, значит, не подумав сказал?

БЕЗБОРОДОВ. Ну конечно.

АНДРЕЙ. Вот оно что! А я-то думал, что Ленин эту твою фразу использовал.

БЕЗБОРОДОВ. Какую фразу?

АНДРЕЙ. Да эту же. Вот, читай.

Видишь: «Коммунизм — это советская власть плюс электрификация».

БЕЗБОРОДОВ. Ну вас ко всем чертям! Мерзавцы!

ПЕТР. Зачем разыгрывать его? Глупо!

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Пусть занимается! Ни черта не делает. Дрыхнет целыми днями.

ПЕТР. А нужно ли заниматься?

БЕСЕДА. Ну вот, сейчас заведет шарманку, что все равно, сколько ни познавай, познать все достоверно нельзя, значит, знания — нуль.

ПЕТР. Доказывать тебе я ничего не буду. Ты мужик. Ты тут выучишься, как в твою телегу гвоздь вколачивать, и поедешь довольный. Чего тебе еще надо?

БЕСЕДА. Ничего и не надо. Лишнего ничего не надо. А что я мужик, так это правильно. И для мужика учусь. А мужику твоих философий не надо. (Насмешливо.) А к чему на земле жизнь? А что к чему привешено: человек к носу или нос к человеку?

ПЕТР. Дурак!

БЕСЕДА. Где нам до вас.

ТЕРЕХИН. Бросьте, ребята! Трудности, конечно, есть — бороться надо. Вы лучше послушайте. Кругликов Феньку обходил. [Спариваются.]

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Знаем, знаем! Говорил уже. Квартирку подыскивает.

ТЕРЕХИН. Не дурак парень. Фенька — девочка смак. Только одно — интеллигенточка.

ЛЮТИКОВ. А у тебя-то?

ТЕРЕХИН. У меня…

АНДРЕЙ. Ребята! Лёнов пришел! Пушкин наш, Александр Сергеевич! Товарищ Лермонтов, Михаил Юрьевич! Присядьте, пожалуйста. Мы вам сейчас пьедестальчик приготовим.

ЛЁНОВ. Все шуткуешь, Андрюшка? Здорово, ребята!

ТЕРЕХИН. Что это у тебя на ряшке синее?

ЛЁНОВ. Били вчера.

ЛЮТИКОВ. Опять?

ЛЁНОВ. Ну да. Выпили здорово. Федька Кукин начал английских консерваторов ловить. Ловит — и в бутылку. Поймал тринадцать. Ну, говорит, господи, благослови. К заведующему. «Вы заведующий пивной?» — «Я». — «А почему у вас английские консерваторы в бутылках?» — «Нет, — говорит, — молодой человек, это вы спьяну». — «Ах, спьяну? Ну, погоди!» Бац ему бутылкой. Ну, конечно, начали им землю утрамбовывать. Я вступился. И мне перепало.

АНДРЕЙ. Ну!

ЛЁНОВ. Что — ну?

АНДРЕЙ. Консерваторы-то вылетели?

ЛЁНОВ. Вылетели… Мы из пивной вылетели.

ВОЗНЕСЕНСКИЙ. А я думал, это тебе в вашей литературной драке подбили.

ЛЁНОВ. Ну, эти драки меня не касаются. Это «пролетарские». Я в придворные поэты не лезу. Я пишу…

ФЕДОР. И пьешь.

ЛЁНОВ. И пью. А ты думаешь, поэт может не пить? Есенин какой поэт был{177} — пил. Старые поэты — пили. В этом вдохновение, брат. Без этого ничего не напишешь. Какой настоящий поэт не пьет, особенно теперь?

БЕСЕДА. А что ж теперь особенного?

ЛЁНОВ. Теперь? А время теперь такое настало. Слякоть, серая хмарь. [Подлое время], мелкое время. Бездарь. Тощища. Нэп, одним словом! Сердце будто пыльная тряпка. Эх, ребята! Заедает нас эта нэповская эпоха. Вошью лезет. Жирной, толстой. Выбиваешься, карабкаешься на свет, а она наваливается — липкая, скользкая, в рот пихает лапы. Тошнит… Тоска у меня, ребята… Ну, и пьешь.

ПЕТР. Верно, Лёнов!

ФЕДОР. Пьяный бред. Пьешь много и бездельничаешь.

ТЕРЕХИН. А ты не лезь с моралью, Христос! Морали читать легко.

ФЕДОР. Ну, как кому.

ТЕРЕХИН (повернувшись к нему, в упор). Что это хочешь сказать? А, да ну тебя… Лёныч, прочти что-нибудь нашенское.

ЛЁНОВ. Не хочется, ребята.

Ну ладно — последнее.

Говорят, покой для сердца нужен И вокруг меня — работа и покой. Отчего же, отчего ж так дружен Мой покой с мучительной тоской? Помнишь, трепетные пели пули. Ты готов ударить и убить. Ах, могу ли я, могу ли Эти радостные дни забыть? Мы на бой ходили очень рано, Боевой горнист трубил поход. Солнце красное и рваное, как рана, Заливало кровью небосвод. Шел на бой в безудержном разгуле, Шашки сталь блестела у лица. И шальные пробивали пули Оголтелые сердца. В эти дни не знали мы печали. С сердцем не знакомилась тоска. Ах, куда же вы, куда же вы умчали, Переходы, наступления, войска? Если б только снова загремели Боевые трубы трубачей, Радостные песни бы запели Мы, изъеденные ржавчиной ночей. Не пою я больше — завываю — Говорят об этом. Ну и пусть! Я вином и водкой заливаю Накипающую в сердце грусть.

ТЕРЕХИН. Д-да… Здорово нацарапано. Бередит сердце.

ФЕДОР. Такое это дрянное нытье упадочное, просто слушать тошно!

ПЕТР. А что это — не кровью написано? Что это — не верно? Разве мы сейчас живем? Лёнов молодец! Это у меня все время на сердце. Он только стихами выразил. Я как вспомню восемнадцатый — девятнадцатый годы… Полной грудью дышали!

ТЕРЕХИН. Эх, ребятки! Девятнадцатый! Я тогда на деникинском полком командовал. У меня бражка подобралась. Зверь к зверю. Лошади — степнячки казацкие, мохнатки. Ножками так это семенят — топа-топа-топа, а летят — на машине не догонишь! Вот помню: «Товарищ Терехин, вам поручается очистить Орел». Собираю полк, солнца еще нету. Сыро, [туды его мать.] Холодно. Братва моя ежится. «Товарищи, — ору, — нам выпала великая честь — очистить Орел. Как, шашки блестят или чистить надо?» Ребята сейчас шашки вон… «Накося — зеркалов не надо!» Тогда кричу: «В карьер!» Стали подлетать к городу. Я, полк — лавой. Летим. Тут уж все забываешь: и кто ты, и что ты, [только орешь, как пьяный. А, сволочи, мать вашу так и вашу в бога мать!] На лошадках шерсть дыбом. Шашки свистят. С пулеметов хотят остановить нас. Куда тут! Летим. Сволота белая бежит. Скачешь за ними и только (размахивает рукой, как бы ударяя шашкой) раз, раз, раз… А наутро парад. Солнце наяривает. Народу!.. Девчонки в белых платьях. Цветы. Поют все. Музыка. Подымешься на стременах… (Командует очень громко и протяжно.) «Полк, смирно! К церемониальному маршу, справа по шесть, на две лошади дистанцию, рысью ма-а-арш!..»