Чтение онлайн

В груди Ларисы бушевал вулкан, ноги подкашивались от желания, разжигаемого близостью и безразличием любовника, его готовностью отказать.

— Ты не смеешь так обращаться со мной, — задыхаясь, выдавила она.

— В чем проблема? — с оскорбительным недоумением усмехнулся Матвей. — Ты замужем. Я тоже буду женат. Мой брак уравняет наше положение, только и всего!

— Я видела, как ты разговаривал с ней, как прикасался к ее руке… Это не расчет, Карелин! Меня не проведешь. Это… любовь. Черт! Тебе наплевать на деньги ее папаши! Я думала, ты не способен испытывать к женщине ничего, кроме сексуального влечения. О, как я ошибалась…

Слова Ларисы ошеломили, накрыли его, как большая волна накрывает зазевавшегося пловца. Любовь? Что она болтает? Глупая ревнивая баба.

Он мельком взглянул на Астру и по тому жару, который вдруг разлился в груди, по сердечной истоме понял правду, прозвучавшую из уст бывшей подруги. Бывшей! Их интимные отношения с этого самого момента окончательно и бесповоротно канули в прошлое. Ничего больше не может быть между ними — ни поцелуя, ни объятия, никакой ласки, никакого двусмысленного жеста. Секунду назад они еще были любовниками, а теперь стали чужими. Он ужаснулся той молниеносно разверзшейся между ними пропасти, через которую не существовало даже узкого и шаткого мостика и которую нельзя было преодолеть никаким способом…

Лариса тоже увидела эту пропасть и помертвела, ее лицо приобрело цвет ее платья, а бриллианты померкли. Говорят, золото и драгоценные камни питаются любовной энергией и тускнеют, когда она уходит. Матвей раньше не верил в подобную чепуху.

— Прости, — сказал он, не чувствуя за собой вины.

И, не произнеся более ни слова, не оглядываясь, шагнул прочь. Лариса, оцепеневшая и онемевшая, смотрела ему вслед, ощущая, как с каждым его шагом что-то угасает, остывает в ее душе, как охладевает кровь в жилах и в сердце возникает пустота…

— Твоя пассия? — встретила его улыбкой Астра. — Красивая. Не боишься, что она приревнует тебя?

Из духа противоречия, все еще оглушенный истиной, открывшейся ему в словах Ларисы, Матвей притворно вздохнул:

— К Александрине? Пожалуй, да. Кстати, где она? Не терпится засвидетельствовать ей свое восхищение.

Астру задел его тон и смысл сказанного. Он думает только о золотоволосой Санди!

— Ты бы лучше спросил, где художник! — рассердилась она.

Это интересовало и остальных приглашенных. Разодетая и надушенная публика разогревалась коньяками и шампанским. «Где же наш блистательный Домнин?» — спрашивали одни. «Где же обещанный шедевр?» — волновались другие.

Скульптор Маслов переживал небывалый подъем. Он отчаялся составить достойный спич и собирался сымпровизировать. По сему торжественному случаю Феофан облачился во взятый напрокат смокинг, не подозревая, насколько нелепо тот на нем сидит. Венчик кудряшек вокруг розового глянца его лысины напоминал нимб.

— Ну, ты, братец, вырядился, как на прием в Букингемском дворце, — подтрунивал над ним Баркасов. — Только шейный платок сюда не идет! Сними, дружок, а то на смех поднимут.

— Я не законодатель мод, — нервно посмеивался скульптор. — Я — творческая личность! Имею право на причуды.

— Так оделся бы в римскую тогу или в плащ мушкетера. По крайней мере, оригинально.

— Ты на себя, кум, оборотись! Твой бархатный воротник до ушей вовсе ни в какие ворота не лезет.

— Это эксклюзивный покрой в старинном духе от… — Баркасов назвал фамилию известного молодого кутюрье. — В одежде возвращается романтический стиль. Вон, гляди-ка, твой покупатель! — показал он на Матвея и Астру. — С ним дочь господина Ельцова. Познакомить?

Лицо молодой женщины показалось Маслову смутно знакомым.

— Она журналистикой занимается?

— Журналистикой? М-мм-м… — пожал плечами комик. — Может, и балуется, пописывает статейки в какое-нибудь «карманное» издание родителя. Идем спросим. Я тебя представлю. У ее папаши денег куры не клюют, авось барышня составит тебе протекцию.

— Потом, Баркасов, после моей речи, — отмахнулся Феофан. — Я ведь первый выступаю! Где Игорь? Почему в зале до сих пор нет картины? Хоть бы одним глазком взглянуть! А то так сразу и не придумаешь, что говорить.

— Не лукавь, братец. Ты у нас выдающийся сочинитель панегириков [6] и хвалебных од. Язык у тебя правильно подвешен, историю живописи ты знаешь как свои пять пальцев. Кому, как не тебе, разбираться в особенностях стиля Домнина? Вас же взрастила одна альма-матер.

Скульптор напряженно улыбнулся, его лысина приобрела багровый оттенок, а на лбу выступили капельки пота.

— Жарко, — пробормотал он. — Пахнет свечами, как в церкви.

Ему хотелось выпить, но сдерживала боязнь потерять самообладание и сболтнуть лишнее.

— Да у тебя руки дрожат! — заметил Баркасов. — Этак не годится. Глоток коньяка нам не повредит. Любезнейший!

Он подозвал официанта и взял две рюмки с коньяком — себе и Маслову.

Тут по залу пролетел возбужденный шумок, собеседники повернулись в сторону входа. На свободном от столиков пространстве для танцев приостановилась, будто позволяя присутствующим сполна насладиться зрелищем своей роскошной красоты, Александрина. Мужчины замерли, дамы испустили завистливый вздох.

Вдова прибыла на вечеринку с опозданием. Она тщательно подготовилась, превзошла самое себя. Ее наряд и прическа были восхитительны. Принятая накануне выезда таблетка избавила ее от головной боли, а легкая синева под глазами, томная бледность и красные губы выгодно подчеркивали чувственную выразительность ее лица.

— Филистимлянка Далила! — фамильярно воскликнул Баркасов, обращая на себя всеобщее внимание. — Царица Савская!

Астра подивилась искусству этой женщины подать себя. Для ночного шоу та выбрала длинное платье из бело-розового шифона с перламутровым отливом, очень открытым лифом и юбкой, чуть ли не до талии разрезанной на полосы. При ходьбе они развевались, демонстрируя бедра, колени и икры изумительной формы. Вместо пояса дама использовала нечто вроде атласного кушака того же кроваво-красного цвета, что и помада на губах; ее плечи прикрывало болеро из золотистой ткани, вытканной черными цветами. Огнеподобные волосы были уложены короной с каскадом спускающихся по сторонам локонов, с редкими завитками на лбу вместо челки.

Подобное одеяние на ком угодно выглядело бы нелепо, кроме Санди.

— Она словно сошла с картины неукротимого испанца, — прошептал кто-то рядом с Астрой.

— Кого?

— Гойи! — завороженно произнес Феофан Маслов, который покинул Баркасова и пробрался поближе к дочери господина Ельцова.

Чем черт не шутит? Завяжется знакомство, а потом можно будет обсудить спонсорскую помощь.

— Никакая она не Далила, — продолжал скульптор, стараясь произвести впечатление на Астру. — Скорее уж герцогиня Альба, от которой испанец был без ума: распутная Каэтана, надменная, прелестная и жестокая. По слухам, эта красотка отравила своего мужа, а потом и ее саму постигла загадочная смерть. Гойя был околдован молодой герцогиней и писал ее неистово, вкладывая в каждый мазок всю силу любви и ненависти. Вам приходилось видеть его знаменитые полотна «Маха одетая» и «Маха обнаженная»? Моделью для них послужила Каэтана Альба. Не верьте исследователям, опровергающим сей факт.