Загадка старого клоуна (с илл.)
Шрифт:
Прошлым летом, ну когда я перечитал всего Дюма, который был в нашей сельской библиотеке… Как разыгралось тогда моё воображение! Ужас!.. Это был прямо какой-то поток фантазии, какое-то стихийное бедствие.
Сколько благородных подвигов я совершил!
Сколько коварных, подлых врагов проткнул я своей шпагой!
От скольких несчастий спас рыжую графиню Гафийку Остапчук из седьмого класса!
Загадочный и всемогущий, как граф Монте-Кристо, я совершал подвиги тайно и бескорыстно, оставаясь для графини Остапчук таинственным инкогнито.
Мне даже в голову не приходило тогда, что граф Монте-Кристо, можно сказать, из Киева…
Гафийка Остапчук стояла, освещенная солнцем, и, прикрыв ладонью глаза, смотрела на меня.
Я чувствовал себя виноватым перед ней.
Неожиданно в моё воображение ворвалась Туся Мороз.
В длинном белом королевском платье, она сидела на трапеции под куполом цирка и загадочно улыбалась мне…
«Глупый бросит топор в воду – десять умных не найдут», – ни с того ни с сего вспомнилось почему-то дедово.
И ещё: «Упал в сон, как топор в воду».
Дальше я уже ничего не помнил. Я заснул.
Уже на первом уроке я почувствовал: опять что-то в классе случилось. К тому же что-то, связанное со мной. Девочки перешёптывались, поглядывали в мою сторону и потихоньку хмыкали, прикрывая рты ладонями. Ребята тоже смотрели как-то странно. А Игорь Дмитруха сидел хмурый и исподлобья сердито поглядывал на меня, как будто я был в чём-то виноват перед ним.
Глава XIIІ
Неожиданная радость. Игорь переживает. Мы отправляемся в путешествие к куренёвским запорожцам Братья-доминикане
Сегодня Сурена в школе нет. Сегодня у него с самого утра съёмочный день.
Надо же! Сам меня обижает на каждом шагу, ещё и надулся, как жаба на лопухе.
Я не знал, что и думать.
«А может, – вдруг мелькнуло у меня в голове, – может, они о чём-то узнали?..»
Но как они могли узнать? Как? Видели меня вместе с Чаком? Ну и что? А Елисея Петровича не могли они видеть. Не могли! Потому что он воображаемый.
Весь первый урок я ломал себе голову. А на перемене всё выяснилось.
Когда мы, впопыхах схватив свои вещи, перебегали из одного кабинета в другой, Туся Мороз не выдержала и зашептала, оглядываясь:
– Ой! Слу-у-уша-ай! Такое случилось! Такое случилось! Вчера после уроков Сурен по секрету сказал Лёне Монькину, знаешь, что? Ужас! Оказывается, Сурен по-армянски… знаешь, что? Муха! Представляешь? Муха! «По-вашему, – говорит, – муха делает «дж-ж-ж», а по-нашему – «с-с-с-с». Поэтому и произносится: с-сурен». Представляешь? А Игорь тебя при нём… всё время… Представляешь? Так неудобно! Игорь теперь тоже переживает. Ужас!
«Хи-хи!» – как-то само собой засмеялось у меня внутри. Так вот почему тогда Сурен странно посмотрел на меня и ничего не сказал!
Сурен – муха! Хо-хо!
Меня как будто окутала тёплая волна и подняла вверх.
Игорь переживает. Ну и пусть! Пусть переживает, карабас!
А я не переживал разве, когда он меня всё время Мухой дразнил?
Не переживал? Дж-ж-ж… Пусть ему теперь пожужжит! Пусть узнает, каково мне было! Пусть!
«Каков привет, таков и ответ», – говорит мой дед Грицько.
Конечно, неудобно! Конечно!
Сурен!
Такой парень! Из Армении приехал, в кино снимается. И вообще…
А тут ему какой-то, извините, Дмитруха в самое ухо мухой жужжит, дразнится.
Конечно, неудобно! Есть из-за чего переживать. Есть!
Как мало надо человеку, чтобы быть в хорошем, весёлом настроении.
Я смотрел по сторонам, и все вокруг казались мне такими симпатичными. И добрыми. И хорошими. Даже эти Спасокукоцкий с Кукуевицким, которые ещё вчера обидно дразнили меня, выслуживаясь перед Игорем Дмитрухой. Я уже простил их. А насупившегося Игоря Дмитруху мне уже было жалко. Как же он старался подружиться с Суреном, как обнимал его за плечи… Ну откуда, откуда же ему было знать, что Сурен по-армянски значит «муха»… Бедный Игорь!
Туся Мороз смотрела на меня и улыбалась. Глаза её светились сквозь очки. Она радовалась вместе со мной. И мне это было очень приятно. И я ещё раз подумал, что она похожа на Терезу.
Мне очень захотелось рассказать ей о Чаке и о моих с ним невероятных путешествиях, ей одной. Но я сдержался. Я не имел права. Это была не только моя тайна. Это была и тайна старого Чака.
Мы договорились с Чаком встретиться в четыре на площади Богдана Хмельницкого, в том же сквере, возле медного льва. Чак опять почему-то работал в литературном музее.
Я немного опоздал, минут на десять. «Засиделся на старте», как говорят спортсмены. Просидел над уроками дольше, чем рассчитывал. Не решалась у меня задача. А я человек упрямый, не люблю, когда у меня что-то не выходит. И пока эту проклятую задачку не одолел, из-за стола не вышел.
Рядом с Чаком на скамейке сидел Елисей Петрович, у которого под мышкой была книга, но уже другая – «Вечера на хуторе близ Диканьки» Николая Васильевича Гоголя.
– Извините, здравствуйте, я… – подбежав и едва переведя дыхание, начал я, но Елисей Петрович перебил меня:
– Знаю! Не решалась задача, но ты её одолел. Молодец! Поздравляю!
– А… откуда вы знаете? – растерянно спросил я.
– Ну-у, – обиженно наклонив голову к плечу, Елисей Петрович взглянул на Чака, как будто приглашая его в свидетели.
И я почувствовал неловкость, вспомнив, с кем имею дело.
– Извините, я просто не подумал.
– То-то же! – примирительно сказал лесовик. – Ну идём быстрее. А то у меня не так уж много времени.
Мы сели на восемнадцатый троллейбус и поехали на Куренёвку.
Елисей Петрович опять примостился наверху на перилах и раскрыл Гоголя. Взглянув на меня сверху, он погладил страницу рукой и сказал:
– Замечательный писатель! Здорово о нашем брате пишет. Всегда с увлечением перечитываю.
Всю дорогу он хохотал, даже стонал от удовольствия. Мы вышли из троллейбуса возле парка.
– Ну, давайте точные данные, – сказал Елисей Петрович. – Потому что я историю не очень хорошо знаю, могу напутать.