Чтение онлайн

– Что? – не понял я. – Перенеслись? Как?

– Ну… – Чак замолчал на мгновение. – Ну… прокрутили, как бы это сказать, время в обратном направлении…

У меня внутри всё оборвалось. Мне вдруг стало страшно. Что он говорит? Может, он психически больной? У нас в селе был когда-то один такой… Остановит на улице. «О! – говорит. – Вчера с Александром Македонским виделся, с императором. Передай, сказал, односельчанам, чтобы тебя не обижали, всё давали, что ни попросишь. Потому что приеду на Буцефале, всем головы откручу. О!»

Может, и Чак такой?

– Нет! Нет! – засмеялся Чак, прочитав мои мысли. – Не бойся. Я не сумасшедший и бросаться на тебя не буду. Ну… Вот что такое время? Ты задумывался?

– «Время – не хата, на месте не стоит», – так говорит мой дед Грицько.

– Он верно говорит. Но время, как тебе известно, бывает настоящее, прошедшее и будущее. И граница, отделяющая настоящее от прошлого и будущего, – одно мгновенье. Вот только что ты шёл сюда, чтобы встретиться со мной. Встреча наша была для тебя будущим. Мы встретились. Какое-то мгновение наша встреча была настоящим. И сразу же стала прошлым. Мы начали разговор, и о встрече можем теперь только вспоминать. Так же, как о времени, которое было семьдесят лет назад. И тысячу лет назад. И две тысячи. Всё оно в одном временном измерении. И только что пролетевшее мгновение, и то, которое было сто лет назад. Оба мгновения способны ожить благодаря волшебному феномену человеческого мозга – памяти и воображению… А о гипнозе ты слышал когда-нибудь?

– Слышал! – не очень уверенно сказал я. – Это когда человека гипнотизируют и… он делает не то, что хочет.

– Ну, не совсем так, но… Можно человеку внушить представление и об обстановке, в которой он никогда не находился, и о времени, в котором он никогда не жил. И человек будет действовать, мыслить, переживать так, как будто всё, что ему внушили, происходит с ним в действительности. Человек, единственный из живых существ, способен переживать воображаемое как действительное, а прошлое и будущее – как настоящее. Так говорит наука психология. Поэтому ты не бойся, ничего страшного не случится. Просто сейчас мы с тобой перенесёмся на семьдесят лет назад, в Киев 1912 года. Должен тебя предупредить: ты можешь сразу меня не узнать, потому что я стану двенадцатилетним мальчиком, таким, как ты сейчас. То есть таким, каким был я тогда. Чтобы ты меня ни с кем не спутал, я сначала буду держать тебя за руку. А потом отпущу. А ещё хочу предупредить тебя, чтобы ты не растерялся. Дело в том, что ты будешь невидимым для людей. Ведь ты не жил тогда, понимаешь? Кроме меня, никто тебя не будет видеть, и никто не услышит твоего голоса.

Мне стало жутко, но в то же время ужасно интересно. Вот приключение! Невидимкой попасть в Киев 1912 года.

Чак взял меня за руку своей теплой, сухой и какой-то невесомой рукой.

– Не бойся, Стёпа! Тебе абсолютно ничего не угрожает. Что бы ни случилось, какие бы ни подстерегали опасности – тебя это не коснётся. Ведь тебя тогда не было. Ты будешь только свидетелем. Понимаешь?

– П-понимаю, – сказал я, не очень, правда, представляя, как это всё произойдёт.

– Ты не будешь чувствовать ни холода, ни жары, ни голода, ни боли – ничего. Ты сможешь легко подниматься в воздух, мчаться с любой скоростью, не зная усталости, проскальзывать в самые узкие щели. Ведь тебя тогда не было. И только в том случае, если ты вдруг захочешь вмешаться в события и вмешаешься, проявишь активность, ты мгновенно станешь материальным. И тогда уже почувствуешь и холод, и голод, и боль. И сможешь ушибиться, обжечься, порезаться… Но даже тогда ничего страшного с тобой не случится, не бойся. Просто в случае опасности наше путешествие само собой немедленно прекратится, и мы вернёмся в сегодняшний день. Но без крайней необходимости не делай, пожалуйста, ничего. Ладно? Потому что мы тогда уже не сможем вернуться назад, в тот день. Дважды в один и тот же день прошлого возвращаться нельзя. А может, именно тот день будет важнейшим для раскрытия тайны. Понял?

– Понял, – механически сказал я, не понимая, однако, о какой тайне он говорит, но ужасно заинтригованный.

– Ты только везде следуй за мной и не упускай меня из виду. Это моя просьба. Потому что мне нужна будет твоя помощь. Ты должен помочь мне раскрыть тайну. Тайну, над разгадкой которой я бьюсь всю свою жизнь. Ты готов?

– Готов.

– Не боишься?

– Не боюсь, – сказал я, чувствуя холодок в груди, как будто стою на краю пропасти.

– Тогда – внимание! – Чак слегка сжал мою руку своими пальцами – и по ней как будто пробежал электрический ток.

В глазах у меня потемнело.

Бом! – ударил в голове колокол.

И мгновенно – словно на полную мощность включили радиоприёмник – закричало, зашумело, загалдело вокруг много голосов.

Я даже не заметил того мгновения, когда цирк вдруг исчез с моих глаз и я очутился на базаре, среди сотен снующих туда-сюда людей, среди шумных перекупщиков и мордатых продавцов, которые напыщенно поглядывали из-за прилавков, среди пестрой движущейся толпы, одетой в необычные сиряки [9] , мещанские чемерки [10] , которые теперь можно увидеть только в кино, в длинные, до земли, юбки в складку и платья, в широкополые шляпы, котелки и фуражки с лакированными козырьками.

Посреди базара возвышалась обшарпанная, облупленная церковь с пятью, вероятно, когда-то позолоченными, а теперь потемневшими, облезлыми куполами и квадратной колокольней под островерхой ребристой крышей. (По-видимому, та самая Железная церковь, о которой вспоминал Чак.) А вокруг неё в беспорядке громоздились какие-то неуклюжие, сбитые из досок ларьки, прилавки с навесами и без навесов, магазинчики и сарайчики.

Все вокруг шумели, кричали, визжали, торговались, ссорились, ругались, зазывали, приглашали, изо всех сил расхваливали свой товар.

– Кому сало? Кому сало? Даю с походом, беру мало!

– Огурчики! Огурчики! Помидорчики! Самые лучшие на базаре! Самые лучшие на базаре!

– Капуста! Капуста!

– А кто забыл купить петрушки? Кто забыл?

– Только у меня! Только у меня! Специи, специи! Заморские травы для любой приправы!

– Кому рубец? Кому рубец? Навались, у кого деньги завелись!

И среди всего этого крикливого многоголосья тоненький детский голосок:

– Кому воды холодной? Кому воды холодной?

Чёрный чумазый парнишка, отставив руку, сжимающую кружку, аж сгибается под тяжестью большого ведра. В ведре плавает квадратная дощечка, чтобы не расплёскивалась вода.

– Пара гипсовых венер! Пара гипсовых венер! Одна – Наполеон! Другая – Архимед! – выкрикивает лохматый юнец, держа в руках неуклюжие статуэтки. Где Наполеон, а где Архимед, разобрать невозможно.

А вот целое представление.

Лысый дяденька, театрально размахивая руками, произносит целую речь:

– Вас пригласили в приличный дом. У вас замечательное настроение. Вы чувствуете себя парижским денди. Вы в новом костюме. Вы заливаетесь соловьём, ухаживая за дамами. И вдруг – о ужас! кошмар, о Боже правый! – неосторожным жестом руки дама слева опрокидывает на вас тарелку с борщом. О неба херувимы! Страшными пятнами покрыты пиджак, и брюки, и жилет. Ай-ай-ай! Теперь ваш костюм – ни носить, ни пропить, ни продать, ни проиграть, ни заложить в ломбард. Вы несчастны!.. Но… Не впадайте в панику! Вы покупаете у меня чудодейственную пасту «Универсал». Несколько минут и – о чудо! – пятна исчезают. Ваш костюм опять новый. Теперь его снова можно и носить, и пропить, и продать, и проиграть, и заложить в ломбард. Вы снова парижский денди. И снова заливаетесь соловьём, ухаживая за дамами. Счастье вернулось к вам. Смотрите! Я демонстрирую это чудо на ваших глазах! О! – он забрызгивал полу своего сиряка чем-то чёрным, затем тер её «Универсалом» – и пятно исчезало. А когда на него не обращали внимания, он внезапно, будто невзначай, забрызгивал сюртук какого-то прохожего, громко вскрикивал: «Ах, пардон, пардон! Я сейчас», – и сразу же выводил пятно.

Меня так увлекло всё это, что я даже забыл о старичке Чаке. И только когда его рука слегка сжала мою, я обернулся. За руку меня держал худощавый мальчик моего возраста в гимназической, немного великоватой для него форме, в гимназической фуражке, надвинутой на уши. Я сразу узнал его – по глазам, по улыбке и по родинке над верхней губой. Хотя очень странно было смотреть на мальчика, моего одногодку, который только что, минуту назад, был старичком.

Гимназист пошёл по базару. Я – следом за ним.

Я шёл как-то очень легко и бесшумно, как будто плыл в воздухе. Так ходят только во сне или, может, ещё в космосе, в невесомости. Сначала я боялся натолкнуться на кого-нибудь, но ни на кого не наталкивался. Легко обходил всех, проскальзывая даже там, где, казалось бы, это было невозможно.

И вдруг я понял: Чак говорил правду, мне действительно нечего бояться, со мной ничего не может случиться. Я – бестелесный. Я осторожно дёрнулся вверх и поднялся в воздух. И полетел над толпой. Это было такое необычное, такое радостное чувство, что я засмеялся.