Чтение онлайн

Крепостные крестьяне и дворовые люди тогда тоже имели свою цену; надобно помнить, чей труд обеспечивал благополучие богатых помещиков, в том числе Пушкиных, Лермонтовых, Тургеневых, Толстых и иже с ними. Барин просил за молодого мужчину 20–30 лет 70-100 рублей, за женщину – 20–30 рублей. Мальчики как будущие работники стоили, как и их матери, 15–30 рублей, а девочек оценивали всего в 5-10 рублей.

Канцлер Российской империи граф Александр Воронцов (1741–1805) носил с собой в качестве карманных денег в среднем 30–40 рублей, их ему хватало на полтора месяца. А вот князьям Алексею и Михаилу Андреевичам Голицыным обучение в Страсбурге, по подсчётам современных исследователей, стоило менее тысячи рублей. Средний бюджет на целый год у крестьянской семьи с двумя детьми 1780-х годов составлял около 27 рублей; например, только на соль тратилось около 70 копеек.

Какие доходы, такие и цены. В сборнике «Воспоминания русских крестьян XVIII – первой половины XIX века» Леонтий Автономович Травин пишет, что в 1718 году в Псковской губернии, откуда он родом, и в Сибири ржаной хлеб стоил 5,5 коп. за пуд, то есть 0,34 коп. за 1 кг. Практически на копейку можно было приобрести 2,5 кг. Пшеничная мука ручного помола обходилась несколько дороже – 1,84 коп. за 1 кг. Окорок свиной – 2,5 коп. за 1 кг. В блистательном Петербурге, где цены всегда были выше, чем по стране, просили 3,6 коп. за килограмм отборной говядины. Мясо похуже качеством можно было прикупить за 2,4 коп. При этом свиное сало стоило 12 коп. за 1 кг. За белугу и осетра по требованию царя, не могли брать более 12 коп. за 1 кг, а цена такого деликатеса, как чёрная икра, ограничивалась 18,3 коп. за 1 кг.

Завершая разговор о ценах, лишь добавлю, что инфляция также существовала, особенно при Екатерине II, но после указанных цен на питание особенно страшишься суммы знаменитых долгов А. С. Пушкина. Перед дуэлью они составили 92 500 рублей частным лицам, а казне – бюджету, как сейчас говорят, – Александр Сергеевич был должен 43 333 рубля…

Оставим цены – не сохранилось в людской памяти таких эпох, когда их бы не бранили, – и вернёмся к книгам, одному из первейших развлечений в тогдашней жизни, в отличие от нынешней. Несмотря на то что в ту пору в городах появляются публичные театры и особенно много частных, в имениях богатых и даже средних помещиков главными забавами образованных дворян по-прежнему остаются игра в карты, охота, рукоделие да книги с журналами. У дворян, проживавших в городах, было принято гулять по улицам в праздники и по воскресеньям вместе с жёнами и взрослыми дочерьми. Простые мещане часто сидели на лавках, приодевшись в лучшие наряды. Но по правилам приличия требовалось, чтобы девушки не выходили за ворота на улицу, оттого они любовались разряженной толпой через щели в заборе или из окна.

А что же творилось в деревнях? Мы обычно представляем себе сельскую Россию, какой её описывал А. Н. Радищев (спасибо советской школе, хотя и в нынешней мало что поменялось, ярлыки навешивают те же) в своём «Путешествии из Петербурга в Москву», которое он издал анонимно в 1790 году. Но, как ни странно, существовало и другое крестьянство, не похожее на нищее и забитое, – например, торгующее. В 1778 году в Северной столице в розничной торговле крестьян было до 50 тысяч. В торговле даже крепостные крестьяне, и это несмотря на запреты, в конкуренции побеждали городское купечество. На селе преобладал оброк, то есть зависимые крестьяне расплачивались с помещиком деньгами, а в крупных имениях барская запашка часто полностью отсутствовала, и крестьянам там жилось полегче. В таких деревнях было сильное расслоение крестьянства; в воспоминаниях А. Т. Болотова есть упоминания о таких сельских богатеях, что писали на него жалобы самой Екатерине II и, будучи дворцовыми крестьянами, продавали хлеб государству втридорога.

Крестьянская верхушка из больших имений, как и государственные люди, жила достаточно неплохо. Например, В. Шкловский писал, ссылаясь на олонецкого наместника (ныне Республика Карелия) Тутолмина (1785), что зажиточных крестьян больше, чем бедных. Ему возражал известный поэт и общественный деятель Г. Р. Державин. Будучи сам в то время олонецким губернатором, он всё же подчёркивал, что лично встречал в Повенецком уезде дома, где крестьянка в шёлковых чулках поила его изысканным кофе…

В журнале М. Чулкова «И то и сё» за 1769 год встречается распространённое выражение: «достаточен, как олонецкий мужик». О мебели из красного дерева в избе такого селянина пишет и академик Н. Я. Озерецковский в книге «Путешествие на озеро Селигер» (1817). Отмечал эту особенность и ?. ?. Карамзин, говоря о коломенских фабриках под Москвой и о старообрядцах…

Вот это разбогатевшее крестьянство имело свою литературу – лицевой лубок и не только. Виктор Шкловский ссылается на свою библиотеку с книгами XVIII столетия, с надписями «принадлежит крестьянину такому-то» и проставленными библиотечными нумерами. На одной был аж номер 200. Существовали целые издательства, такие как типография Решетникова, работавшие на подобного читателя. Особенно ценно свидетельство Н. П. Барсукова в книге «Жизнь и труды Погодина», где рассказывается, что будущий историк и писатель в 1813 году поехал в Медынский уезд Калужской губернии, к своей бабушке, крепостной помещика Салтыкова, и в глухом селе мальчик нашёл у своих родственников-крестьян множество книг и, кстати, впервые прочитал «Письма русского путешественника» Н. Карамзина. К слову, известный историк и писатель Михаил Погодин ещё сыграет свою пусть не прямую, а скорее, косвенную роль в становлении одного из героев нашей книги.

К сожалению, в XIX веке крестьянина-торговца, крестьянина-промышленника, крестьянина-грамотея заменил бедный поселянин, горбатившийся от зари до зари на своего прижимистого барина, порой аж до семи дней в неделю. Вслед за достатком грамотность и книги постепенно уходят из деревни. Дворянин, которому теперь не надо служить царю и отечеству, перебирается в своё поместье, где пытается разбогатеть и заменить собой на рынке купечество и оброчного крестьянина. Чем все эти «благостные» усилия закончатся, мы с вами знаем из учебников по российской истории XIX века или, например, из поэмы Н. В. Гоголя «Мёртвые души», с портретами весьма выразительных помещиков. Да и знатоки истории литературы подтвердят это на примере помещичьих забот Льва Толстого и Ивана Тургенева. Последний честно называл себя безалабернейшим из русских помещиков. Но имелись и положительные примеры, однако, скорее, как исключение из правил. Например, тот же мелкопоместный Болотов…

Разговор о забытых сказочниках XVIII века начнём с Василия Лёвшина, практически неизвестного широкой публике литератора, которого уже не первое столетие хотя бы помнят специалисты, о чём говорит несколько диссертаций и статей, посвященных разным аспектам его литературного творчества. Деятельность Лёвшина на ниве русского просвещения весьма разнообразна: писал он и об экономике, и о стряпне на кухне, но мы прикоснёмся в основном к сказочной теме его творчества, остальные обойдём стороной или только едва упомянем.

Василий Алексеевич Лёвшин родился в Смоленске 6(17) августа 1746 года. Древний город, согретый летним солнцем, раскинулся на семи холмах, утопая в зелени садов, а в низине, среди увалов и оврагов, шумел Днепр. Мальчик оказался четвёртым сыном капитана Алексея Денисовича (Дионисовича) Лёвшина (1710–1772), находившегося во время его рождения в очередном военном походе. Мать будущего сказочника и просветителя Елена Егоровна, дочь полковника, в девичестве Клочкова, была второй супругой Алексея Денисовича, но рано умерла, в 1757 году, когда Василию исполнилось одиннадцать лет.

Семья Лёвшиных принадлежала к старинному дворянскому роду Тульской губернии. Род Лёвшиных имел фамильный герб: в верхнем поле – серебряная звезда, а под ней – серебряная луна рогами вверх (так называемый Герб Лелива), в левом голубом поле – чёрный медведь с серебряным мечом в лапах, а в правом красном поле – выходящий левой стороной до половины белый орёл с распростёртым крылом. Щит увенчан дворянским шлемом с короной. Своим родоначальником Лёвшины считали некоего Сувола (Сцеволу) Левенштейна по прозвищу Левша, выехавшего из «немецких земель» (Швабии, юго-запад Германии) с двенадцатью верными рыцарями (ну прямо как апостолы) к великому князю Дмитрию Ивановичу (Донскому) в ноябре 1365 года (согласно «Бархатной книге» и «Общему гербовнику дворянских родов России»).

По легенде, причиной выезда из графства Левенштейнского были гонения на него со стороны Римского папского престола. В Новгороде, по семейному преданию, тот самый беглец – граф Сувол – на вече принял русское подданство и был весьма обласкан новгородцами, в результате чего женился на боярышне Марии Васильевне, взяв за невесту огромное приданое. Красивое семейное предание, передававшееся из уст в уста, – и не более того, но, как ни крути, закреплённое в документах. Знать со всего мира любила подчёркивать своё нездешнее происхождение, как и русские дворяне, впрочем…