Чтение онлайн

— О, как мило!

В его иронии была горечь.

— Твой отец настоял!

Она знала, как много его бывшая комната значила для него. Это были скорее личные апартаменты, чем просто спальня. Занимавшая всю мансарду, комната была одновременно и гостиной, и даже имела при себе крошечную ванную; а дверь с замком у подножия лестницы обеспечивала полное уединение и невмешательство в личную жизнь.

Габриэль всегда ценил именно это право на одиночество, проводя на своей мансарде большую часть времени, являясь лишь к обеду или ужину и никого не допуская в свое святилище. Он не делал секрета из своей враждебности к Лидии и открыто заявлял, что именно эта связь отца переполнила чашу терпения его матери.

— Поверь, это не моя идея! — Рэйчел пыталась протестовать. — Он приказал ее заново отделать и преподнес мне в подарок на двадцать один год.

Никто не знал, чего ей стоило принять столь щедрый дар: эта мансарда у нее навсегда была связана с Габриэлем и с той ночью, которую она хотела бы, но не могла забыть.

— Я в этом не сомневаюсь, — цинично процедил Габриэль. — Он всегда так поступает… поступал, — поправил он себя с безжалостной точностью. — Просто делал то, что ему удобно, даже если при этом оказывались растоптаны чувства других людей.

— Он не думал, что ты вернешься. Ты же ясно дал понять, что связываешь свое будущее с Америкой. — Рэйчел старалась, чтобы голос звучал ровно.

— В принципе он был прав, — равнодушно проговорил Габриэль, — я не собирался возвращаться, пока не женюсь. Так скажи мне, Рэйчел, дорогая, если я выброшен из мансарды, какую же спальню ты назначила мне?

— Голубую.

Она перевела дыхание — «пока не женюсь»? Хотелось бы надеяться, что это лишь замечание мимоходом, хотя тон, с каким была произнесена фраза, этой надежды почти не оставлял.

— Полагаю, идея Лидии?

— Нет, моя. — Она проигнорировала сарказм вопроса. — Я… я подумала, там тебе будет удобнее.

Это была самая большая спальня в доме. Даже больше той, которую занимали отец с матерью. Она надеялась несколько компенсировать его потерю.

— Действительно, все удобства, и к тому же — в конце коридора, чтобы у тебя не было никаких неприятностей.

— Неприятностей?

Она нахмурилась, не понимая его намека.

— Напротив — как раз дверь Лидии, которая только и занята тем, что прислушивается к скрипу половиц.

Он заметил, что до Рэйчел наконец дошло, что он имел в виду, и его улыбка стала совершенно дьявольской.

— Похоже, мы просто поменялись местами. Когда я приезжал последний раз, размещение было прямо противоположным. Мы ведь не хотим повторять прошлые ошибки, не так ли?

Рэйчел задохнулась от оскорбления.

— Ты…

— Но можешь не тревожиться, любимая, — я не собираюсь тебя преследовать.

Это «любимая» прозвучало как пощечина. Она попыталась взять себя в руки.

— А кто тебе сказал, что я тревожусь?

— Нет? Тогда что же было там, внизу?

Он небрежно махнул в сторону по-прежнему открытой двери в гостиную.

— А что там было?

— Как будто ты не знаешь!

— Ну, я была расстроена, и что?

— Может быть, вначале ты и была расстроена, — усмехнулся он, — только потом ты отшатнулась от меня, как от прокаженного, будто боялась заразиться.

— Ты преувеличиваешь!

Она не смогла скрыть дрожь в голосе — он понял все правильно.

— Я никогда не преувеличиваю, Рэйчел. Никогда.

В его тоне звучало зловещее предупреждение. Однако он не собирался на этом останавливаться, явно решив добить ее.

— Но тебе не о чем беспокоиться, моя радость, потому что я дам тебе бесплатный совет: твои девические страхи совершенно беспочвенны — со мной ты в не меньшей безопасности, чем с теткой-девственницей.

Слово «безопасность» менее всего подходило Габриэлю Тирнану. Он был опасен, начиная с того самого момента, как она впервые его увидела.

— Точно в не меньшей?

— Поверь мне, дорогая.

Его голос последовательно уничтожал ее оборонительные укрепления. Была в нем какая-то темная притягательная сила, сводившая ее с ума, заставлявшая одновременно желать и бояться его.

— Поверь мне. Будь я отчаявшимся холостяком и ползай на четвереньках от жажды, будь я сжигаем похотью так, что готов был бы умереть ради женщины в собственной постели или даже прямо на этом полу, будь ты единственной и последней женщиной на земле, — и тогда я не коснулся бы тебя даже пальцем!

Он энергично выбросил в ее сторону руку, и Рэйчел отпрянула к полированным деревянным перилам — у нее в глазах стоял ужас.

Но Габриэль знал, что делал: он замер на мгновение и быстро отдернул руку. Этот жест лучше всяких слов демонстрировал его полный отказ от нее.

— Тогда зачем, — ее душили слезы, — зачем ты обнимал меня всего минуту назад?

Это был крик раненого зверя — потом ей будет стыдно за него даже перед самой собой.

Его лицо мгновенно превратилось в непроницаемую маску, скрыв гнев и отвращение, которые пылали на нем только что.

— Тебе было плохо, и я пришел тебе на помощь, вот и все. Было бы бессмысленной жестокостью оставить тебя рыдать в одиночестве. Но не беспокойся — это не повторится. Смирись, милая, с тем, что я никогда больше не позволю себе ничего подобного с тобой. Ты слишком дорого мне обошлась!

— А с чего ты взял, что мне когда-нибудь это понадобится? — бросила она, задыхаясь от ярости.

На мгновение Габриэль дернулся, как от удара, но уже в следующую секунду вполне овладел собой, вновь обретя свой прохладно-иронический тон.

— Тебе не понравится мой ответ, так что не провоцируй меня, а то я отвечу. А сейчас, если не возражаешь, я бы хотел принять душ. Если я и раньше чувствовал себя в грязи, то теперь тем более.

Рэйчел вжалась в перила. В этом, впрочем, не было необходимости — он прошел мимо нее, жесткий и несгибаемый, глядя прямо перед собой.

Какая же она безнадежная дура! Ждала, думала, вернулся прежний Габриэль! Нет никакого прежнего Габриэля! Нет и не было. Были лишь ее детские иллюзии.

Вот он, истинный Габриэль, единственный существующий. Черный и грязный, такой, каким он был тогда, на следующий день после ее девятнадцатилетия. И ничто в нем не изменилось.