Чтение онлайн

Что оставалось от королевского замка в большом, ничем не примечательном доме, где Коко предстояло провести много лет? Может быть, несколько камней в фасаде, покрытом плющом. Да въезд в поместье. Деревянные ворота с крупными гвоздями были очень красивы.

Коко обладала гением кратких характеристик. Она нарисовала мне такой портрет Этьена Бальсана:

«Этьен Бальсан любил старых женщин. Он обожал Эмильенн д'Алансон. Красота, молодость не привлекали его. Он обожал кокоток и жил с кокоткой, вызывая возмущение своей семьи. Был очень независим. Держал конюшню скаковых лошадей».

Эмильенн д'Алансон была всего несколькими годами старше Коко. Она находилась в расцвете своей красоты. Однако в суждениях Коко поражают непристрастность, не недоброжелательность (они естественны и объяснимы), но отсутствие малейших следов возмущения. Ни одной минуты девочка из Мулена не думала оспаривать права другой, которую Этьен Бальсан нашел в Париже и поселил у себя в Руаллье в качестве любовницы и хозяйки дома [76] . Она безобразная, но Коко смиряется. Почему? Потому ли, что славная маленькая Коко думает только о счастье человека, которого любит?

Надо признать, она находилась в весьма любопытном положении. Не столь непредвиденном. Покидая Мулен, она знала, что ее ждет. Иначе, найдя место занятым другой, она бы уехала, в этом можно не сомневаться. Следовательно, она была готова… Готова к чему? Готова делить?

Но другая, Эмильенн д'Алансон? Согласилась бы она принять соперницу в своем доме? Ей надо было защищать свои интересы! Как все это уладилось? Какая юность у Коко! Как героини ее любимых романов, она попала из одного запутанного положения в другое и проделала это, вероятно, с большой легкостью. Она приспосабливалась ко всему.

Сегодняшние Бальсаны признают, что Коко «забавляла» дядю Этьена своим колким остроумием, дерзостью своих выходок, веселивших его. Она была для него «товарищем-любовницей», а он для нее, «очаровательной провинциалки», — «любовником оригинальным и привлекательным». Эти суждения, передававшиеся из поколения в поколение, позволяют предположить сложность условий, при которых Коко дебютировала в «свете».

Она знала с самого начала, что не будет коронованной властительницей Руаллье. Что она могла ему обещать? Стараться не обращать на себя внимание? Оставаться в тени?

Намекали, что в Руаллье Коко вначале обедала в буфетной вместе с прислугой. Если это и правда, она нисколько не вредит Мадемуазель Шанель, как раз напротив. Самое большее, в чем ее можно упрекнуть, — это то, что она скрывала эту потрясающую правду.

Бальсаны категорически опровергают эту версию. Этьену случалось принимать друзей своего круга (так тогда еще говорили); некоторые из них, как Эдуард Барант, приезжали с женами. По-видимому, по разным и очевидным причинам Коко тогда не показывалась. Деталь, которая не раскрывает тайну отношений этого трио. Этьен Бальсан должен был обладать незаурядной энергией, чтобы управлять двумя женщинами, одна своенравнее другой.

Это был человек щедрый, симпатичный, полный жизни, деятельный, который чувствовал себя в этой любовной неразберихе вполне непринужденно, выше всего ценя свободу. Именно это и помогало ему держать в узде своих женщин: если вас это не устраивает… Он не формулировал свою угрозу, в этом не было необходимости: она читалась на его лице, в улыбке, в его веселости и энергии. Терять время на женщин! Порода таких мужчин нынче переводится. Превосходный наездник, способный посредственную лошадь привести первой, он галопировал, закрыв из предосторожности один глаз на случай, — объяснял он, — если в лицо брызнет грязь. Его опасались, когда он принимал участие в скачках с препятствиями. Он не уступал жокеям.

Для своих племянников, молодых Бальсанов, он бог; он их заворожил, стал образцом. Это ясно по тому, как они говорили: дядя Этьен поступил бы так, или: он никогда бы этого не сделал. Старшее поколение, конечно, было сдержаннее. Поставив себя на мгновение на их место, легко вообразить, с какими недомолвками и намеками отвечали они на вопросы об Этьене. Не каждый день случалось в хорошем обществе, чтобы блестящий молодой человек жил одновременно с известной кокоткой и с девчонкой, которой нельзя дать и пятнадцати лет. А сколько лет было самому Этьену? 25 — это, конечно, уже мужчина, но чего ждать от мужчины, который в 25 лет шокировал весь Париж? Коко иногда замечала:

— Все говорили обо мне, а я ничего об этом не знала; если бы знала, то спряталась бы от стыда под стол.

В первые годы Компьена она почти не ездила в Париж; большую часть времени проводила с тренерами и жокеями в Круа-Сент-Уене, куда не показывалась нарядная Эмильенн, боясь запачкать каблуки. Здесь Этьен принадлежал ей одной. Она любила лошадей, потому что он их любил. Она всегда живо интересовалась тем, — мы еще это увидим, — к чему испытывал страсть ее мужчина, тот, который какое-то время был ее спутником. Можно предположить, что во времена Бальсана она нарочно подчеркивала мальчишество своего облика, свои повадки мальчика (не девочки) — подростка.

Она говорила:

«Я ни на кого не была похожа. Ничто не шло мне так, как мой скромный костюм пансионерки, который у всех вызывал смех. Платья не шли мне, и я плевала на это».

Ее необычная красота притягивала взоры и вызывала комплименты. «Находили, что у меня благородный вид, мне говорили, что я похожа на калмычку».

«Калмычка, калмык? Я посмотрела в словаре. Калмык: русское племя. Русское племя? Я подумала: тебя не считают красивой».

Она рассказывала:

«Когда мне показывали очень красивую женщину, я говорила: «Не нахожу ее красивой. Почему вы считаете, что она красива? Что в ней такого?»

С кем она об этом говорила? С конюхом, с жокеем? О ком? О ком-нибудь из приглашенных в замок?

«Я была очень беспощадна по отношению ко всем этим дамам, особенно светским, которых находила грязными. Но кокотки с их огромными шляпами, с их чрезмерным макияжем мне казались восхитительными. Они были так аппетитны! Похожи на героинь моих романов. Кокотки и среда, в которой они жили, — это и были мои романы. Порядочные люди не вызывали у меня никаких ассоциаций. Нет, вызывали: с моими тетками». (До чего же они оказались живучими, эти тетки!)

Она говорила:

«Когда я приехала в Париж, то должна была всему учиться. Я никогда еще не ездила на машинах с резиновыми шинами. Мне приходилось уже ездить в автомобилях, но только с жесткими шинами. Это было уродливо. Бедный шофер, который управлял, сидя очень высоко спереди! Я боялась, что он упадет. Поднималась пыль, приходилось надевать эти безобразные штуковины [77] . Мне это не нравилось. Тем не менее это расширило мой кругозор. Я думала: если жизнь будет идти таким образом, непременно изобретут что-нибудь лучшее и ты этим воспользуешься».