Чтение онлайн

Насколько оживленной и значительной была на протяжении столетий торговля через русский северный морской порт, было видно из многих старых и новых писем купцов и дипломатов. В начале лета 1652 года во время войны между Англией и Голландией шведский посол доносил королеве Августе-Христине:

«В Архангельске при столкновении интересов Англии и Голландии в коммерческих делах видно сильное колебание. Это происходит в особенности от того, что назначенный сюда из Амстердама флот с оптовым товаром не прибыл. Правда, около семидесяти судов с зерном, пять гамбургских и четыре бременских корабля с ворванью и различным оптовым товаром сюда пришли. А также пришли два судна с икрой и юфтью и немного голландских кораблей, которые только на свой риск с немногими товарами пришли, и также от оптового товара разгружены, — и большею частью все, кроме двух-трех, теперь уже отплыли. Но вчера против всякого предположения прибыли еще два голландских корабля, которые извещают, что упомянутый флот с оптовым товаром из Тесселя, состоящий из двенадцати торговых и трех конвойных кораблей, возвратился назад, потому что военный флот адмирала Теомпса большею частью погиб из-за бури, и охранять торговые корабли было некому.

Многие купцы здесь составили себе об этом флоте с оптовым товаром ребяческое, постыдное представление, что они бежали, хотя сами были вооружены пушками и не видели даже врага.

Если бы эта война Англии с Голландией продолжалась бы несколько лет, или вообще англичане, желающие процветать впереди Голландии, сделали бы на морской порт Архангельска нападение, подчинив или уничтожив его, чтобы отомстить за нанесенные обиды.

Уже повсеместно среди русских купцов в Архангельске говорят, что если русские товары не могут быть вывозимы отсюда, через Белое море, то рынок сбыта для них должен быть найден в другом месте.

Время покажет, какой будет исход».

18-го июля 1652 года посол отправил королеве новое письмо:

«Я со всем усердием старался о моей поездке в Архангельск, чтобы привести там в исполнение отправку на кораблях купленные тысячу ластов хлеба и споспешествовать тому, что вообще Ваше королевское величество мне приказали. Но я испытывал препятствия то одни, то другие, так что я все-таки не мог так скоро достигнуть своей цели, как я сильно этого хотел бы и желал.

Хотя русские сначала тотчас приняли кредитив Вашего величества, но все-таки кажется, что один недоброжелатель потом сильно помешал этому, так как канцлер против своего первого решения ответил мне в Посольском приказе 9-го числа этого месяца, что хотя их Царское величество приняли кредитив, но еще не получено ответа, как поступить относительно пошлины. Но я ему сейчас же ответил, что я не могу поверить, чтобы их Царское величество стали требовать какую-то пошлину. Это канцлер принял во внимание и сказал, что доложит об этом их Царскому величеству. 10-го и 11-го числа этого месяца я энергично и ежедневно просил окончательного решения. Я указывал на то, что уже позднее время года, когда корабли прибыли в Архангельск, что другие купцы, которые грузят корабли зерном, уже давно уехали отсюда, и потому можно предвидеть, что из-за такого замедления произойдет немало убытка, как на хлебе, так и в издержках, не говоря уже о большой опасности, которой эти корабли подвергаются в море, так как другие корабли уже ушли с конвоем, так что они должны плыть одни, без конвоя. Но я не мог получить другого ответа, как тот, что еще нельзя было доложить об этом их царскому Величеству.

Я решился наконец сказать, что дело не терпит никакой отсрочки, и прошу поэтому, что, если я нескоро получу резолюцию о доставке зерна, то прошу вернуть мне обратно кредитив Вашего королевского величества. Это заставило их сказать мне через писаря, что их Царское величество соглашается, и что мне дадут грамоту к целовальникам, которые имеют в Архангельске хлеб на руках, и им строго приказано выдать мне или моему уполномоченному двадцать тысяч четвертей зерна и не взимать с них никакой пошлины.

15-го числа июля месяца я пришел в канцелярию и получил от Казенного двора упомянутую грамоту, поблагодарил канцлера, и уверил, что я об этом с большой похвалой сообщу Вашему королевскому величеству.

В тот же самый день я послал гонцом моего слугу с этой грамотой день и ночь ехать, и он мне обещал в девять дней отсюда через Вологду прибыть в Архангельск».

Ясно было, что Московия — перекресток множества торговых путей. Все, что прочел до сих пор Барон, относилось преимущественно к торговым связям между русскими и западными странами, и здесь иностранные купцы могли ожидать громадных прибылей. А если вспомнить о потоках товаров с Востока, то трудно было представить себе будущие богатства. Но изучение восточных дел Барон решил отложить на более позднее время. Сложно было сразу разобраться в пересекающихся посреди Московии запутанных нитях клубка торговых путей. Чего стоили, к примеру, донесения голландского посланника Конрада ван Кленка, про которого в русских посольских бумагахговорилось:

«Если голландский посол просит, чтобы голландцам разрешено было торговать с персиянами в Российском государстве и пропускать персиян через Россию в Голландскую землю, обещая от того Российскому государству в торгах многое процветание, то должно ему вместо цвета явить самый плод, и договор теперь же заключить, чтобы шелк-сырец, сколько его ни будет привезено из Персии, принимать у Архангельска из казны великого государя и у купецких людей по уговорной цене, против того, как у них, голландцев, и других иноземцев заключен договор насчет того шелка, что идет из Персии через Турцию. А если договора заключить голландский посол Кленк не захочет, то ясно, что никакой он прибыли Российскому государству не желает, только умышляет оставить в Российском государстве тех прибылей цвет, а плоды этих цветов хочет привлечь в свою землю».

Тут многое было непонятно: на каком основании русские думали, что голландцы желают их государству прибыли; почему голландцы ждали, что русские согласятся разрешить иностранцам действовать на их земле им же в убыток. В тот момент ни одна сторона не получила сполна того, к чему стремилась и чего ожидала.

Русские часто протестовали против торговых обычаев иностранных купцов. Секретари принесли Барону еще одну русскую выписку, а там было сказано:

«Раньше к нам приезжали из Палестин греческие власти, привозили с собою многоцелебные мощи и чудотворные иконы, а их братья, торговые греки, приезжали самые знатные люди и привозили с собою дорогие товары самые добрые. А теперь духовного чина никто не приезжает, начали приезжать греки самые незначительные и не для прямого торга, у которых объявятся товары, и те худые, вместо алмазов и других дорогих камней подделанные стекла; да из них же многие начали воровать, товары провозить тайно, а иные подделывают воровские кабалы [84] , торгуют вином и табаком».

Барон рассудил, что перипетии торговых отношений для его нынешней задачи не так важны, как перипетии отношений между людьми. Поэтому ему захотелось вспомнить о похождениях в Московии одного из самых предприимчивых людей, которые когда-либо пересекали русские границы с запада на восток. Он много трудился, на многое надеялся, хлопотал об установлении новых и укреплении старых торговых связей, многого ожидал, но не много получил. Его история была выдающейся и необычной, но одновременно очень характерной для многих иностранцев, оказавшихся в Московском государстве, где, на их первый взгляд, можно было достичь многого малыми усилиями, но в действительности, порой большими усилиями достигалось только малое. Звали этого человека Джером Горсей.Он писал о себе, подражая, вероятно, Герберштейну:

«Хотя я плохой грамматик, но, имея некоторые познания в греческом, я, используя сходство языков, достиг за короткое время понимания и свободного использования их разговорной речи. Славянский язык — самый обильный и изящный язык в мире».

Барон был в Москве через сто лет после Горсея. Но в Посольском приказе все еще помнили об этом незаурядном англичанине, несмотря на то что среди иностранцев, наводнивших Московию с середины XVIвека, англичан было больше всего. Горсей провел в Русском государстве почти двадцать лет, с 1573 до 1591 года, постоянно разъезжая между двумя странами, пересекая с небывалой скоростью всю Европу из конца в конец. Горсей писал в своей книге, как ему удалось заручиться доверием русского государя Ивана Грозного: «Царь ожидал ответа на свои письма из Англии и сообщения от английского гонца Даниила Сильвестра, когда Богу стало угодно проявить свою волю. Сильвестр прибыл с письмами королевы к гавани Святого Николая в Архангельске, потом в Холмогоры, где он готовился и снаряжался к царской аудиенции. Портной принес ему новый желтый атласный жакет, или зипун, в верхнюю комнату на Английский двор, и едва портной успел спуститься вниз, как влетела шаровая молния и убила Сильвестра насмерть, проникнув по правой стороне тела внутрь его нового костюма и пронзив его до ворота. Царь был сильно поражен, узнав об этом, и сказал:

— Да будет воля Божия!

Однако разгневался и был расстроен: его враги — поляки, шведы и крымцы — с трех сторон напали на его страну, король Стефан Баторий угрожал ему, что скоро посетит его в городе Москве. Царь быстро приготовился, но недоставало пороха, свинца, селитры и серы, он не знал, откуда их получить, так как Нарва была закрыта, оставалась только Англия. Трудность заключалась в том, как доставить его письма королеве, ведь его владения были окружены и все проходы закрыты. Он послал за мной и сказал, что окажет мне честь, доверив значительное и секретное послание к ее величеству королеве Англии, ибо он слышал от верных людей, что я умею говорить по-русски, по-польски и по-голландски. Он задал мне много разных вопросов и был доволен моими быстрыми ответами. Он спросил меня, видел ли я его большие корабли у Вологды. Я сказал, что видел. Он спросил: