Чтение онлайн

Тут можно ехать три или больше мили среди непрерывных рядов домов. Далее видны укрепления и ряды сплошных лавок, в которых различные нации торгуют своими товарами. Здесь много персиян, татар, киргизов, турок, поляков и других иноземцев из соседних и подвластных московитам земель, которые частью поселились здесь под защитой царя, частью проживают только ради торговли. Далее, вроде особого городка, расположен Немецкий или Шведский двор, вкотором можно встретить людей из самых разных наций, в качестве соседей москвитян: лифляндцев, шведов, финляндцев, голландцев, англичан, французов, итальянцев, испанцев, португальцев, а также немцев из Гамбурга и Любека, Дании и так далее, и всяких иных, спускающихся сюда из Архангельска.

Эти нации, как бы они не именовались, все имеют свои особые лавки, открытые ежедневно. Там видны чудеса за чудесами, так что по непривычке к их странным обычаям или национальной внешности часто более обращаешь внимание на их персоны, нежели на их чудесные товары.

Покупателю, когда он захочет что-нибудь купить, а не только смотреть, легко определить, чем каждый торгует по обычаям своей страны. Если кому захочется что-то приобрести, тот во всякое время найдет в этом месте торгующих народов переводчика или, как говорят, толмача, который быстро сумеет навязать свои услуги — и недаром. Многие говорят по-шведски, по-польски, по-фински; многие — по-нижне-германски, из которых многие умеют объясняться с этими сильно отдаленными нациями; по-немецки понимают немногие, и приходится объяснять им свои желания и разговаривать на указанных языках».

Некоторым писателям удалось лаконично, но очень зримо описать город в целом. Павел Алеппскийсообщал:

«Вследствие множества домов и жителей в этом городе есть дома и дворцы даже за городской стеной и валом и, быть может, больше, чем внутри стен, ибо люди везде любят открытые места. Много раз, когда мы с нашим владыкой патриархом Макарием отправлялись за город, в одну из четырех сторон города, в санях или в карете, я замечал по франкским часам, которые имел в кармане, что от нашего местожительства, то есть монастыря внутри крепости в середине города, до земляного вала более часа езды, а пешеходу потребуется, вероятно, больше полутора часов. Таким образом, протяжение этого города от запада к востоку, как определил я, убогий, три полных часа ходьбы.

Деревни, примыкавшие кругом к городу, бессчетны и находятся от него в расстоянии одной, двух, трех и семи верстах, они были видны нам изнутри города».

Москва действительно удивляла приезжих громадными размерами. Интересно, кстати, подумал Барон, как некоторые авторы ухитряются, описывая существовавшие у москвитян хорошие, положительные вещи или явления, придавать им плохой, отрицательный вид. Чешский путешественник Бернгард Леопольд Таннер,например, сообщал:

«У москвитян большая езда из одной части города в другую вследствие их больших расстояний. Этим кормится множество не знающих никакого ремесла извозчиков. Все их имущество — лошадь да деревянная повозка. Они поджидают на городской площади седоков и задешево, за несколько наших крейцеров, возят их далеко.

Окружность Москвы простирается до пяти миль. Так утверждал один немец, хорошо знавший математику. Даже с балкона нашего подворья, возвышавшегося ступеней на полтораста, нельзя было заметить ни в какую сторону пределов города».

Не знающие никакого ремеслаизвозчики, как назвал их Таннер, на самом деле хорошо знали свое нелегкое ремесло: возить людей на большие расстояния, которые трудно или не хочется проходить пешком. Они должны содержать в порядке повозку, поправлять колеса, чинить оси, часто ломающиеся на булыжниках или бревнах мостовых, или когда повозка вязнет в грязи, кормить, поить, обихаживать лошадь, хорошо разбираться в переплетениях улиц и улочек, дворов, лугов, стен и валов.

Некоторые иностранцы умели оценивать Москву глазами не купца, но воина, нередко почти невольно прикидывая, как следовало бы брать город приступом. Например, Павел Алеппскийписал:

«Стена, которая идет с южной стороны Кремля по берегу реки и кругом города, больше городской стены Алеппо и изумительной постройки, ибо от земли и до половины высоты она сделана откосом, а с половины до верху имеет выступ, и потому на нее не действуют пушки. Ее бойницы, в которых находится множество пушек, наклонены книзу, по остроумной выдумке строителей. Таких башен мы не видели ни в стенах Антиохии, ни Константинополя, ни Алеппо, ни иных укрепленных городов, где бойницы идут ровно, служа для стрельбы над землею вдоль. А из этих башен можно стрелять во всякого, кто приблизится к нижней части стены, и это по двум причинам: что стена не похожа на городские стены в нашей стране, снизу доверху ровные, легко разрушаемые, но она, как я сказал, с откосом, а бойницы одинаково наклонены к низу стены.

Что касается их великого земляного вала, похожего на огромные холмы и имеющего рвы изнутри и снаружи, то он окаймляет всю городскую стену, и между ним и ею заключено большое пространство. Окружность его тридцать верст. Он неприступнее всех каменных и кирпичных стен, да и железных, ибо против них непременно найдется какое-нибудь средство: мина, разрушение, падение, а земляной вал ничем не возьмешь, потому что пушечные ядра в него зарываются.

Мы видели это собственными глазами, хотя приходится часто смотреть украдкой, ибо стрельцы, стоящие у каждых ворот, как только заметят, что кто-то пристально смотрит на стены или пушки, лишают его жизни».

Это правда, что русские не любили открывать секреты устройства обороны своих городов. Да и кто бы стал давать в руки возможным противникам оружие против себя? Не стоило приезжим гостям чрезмерно увлекаться попытками проникнуть в русские тайны. Иссяк Масса,итальянец родом и голландский купец, рассказал как-то такой случай:

«Во время моего пребывания в Москве я старался всеми путями достать себе верное изображение города, но это мне не удавалось, потому что у них нет художников. Вообще в Московии художников нисколько не уважают, потому что не имеют никакого представления об их искусстве.

Здесь есть иконописцы и золотописцы, но им я не решился заказать вид Москвы, потому что меня, наверное, схватили бы и стали пытать, заподозрив в том, что я замышляю какую-нибудь крамолу. В это время жил в Москве один дворянин, который был ранен в ногу и должен был постоянно сидеть дома, вследствие чего он пристрастился к живописи. Он выучился рисованию у одного из своих слуг, бывшего иконописцем, и, между прочим, нарисовал пером план Москвы.

Мой хозяин, у которого я занимался торговлею, был знаком с ним и иногда посылал меня к нему с камкою и атласом. При покупке этих вещей дворянин часто расспрашивал меня об обычаях нашей страны, о религии, о наших принципах и государственных людях. На это я обстоятельно отвечал, и доставлял моему слушателю столько удовольствия и вызывал в нем такое удивление, что он не знал, чем выразить мне свою признательность, и сказал:

— Требуйте от меня чего хотите, и я исполню ваше требование. Не упускайте из виду того, что я могу быть вам полезным при московском дворе.

Тогда я попросил его подарить мне вид Москвы. Услыхав об этом, он клялся, что ему было бы приятнее, если бы я попросил у него лучшую лошадь, которою он сейчас же отдал бы мне. Но так как он считает меня своим истинным другом, то он даст мне вид Москвы с тем, чтобы я поклялся никому из москвитян об этом не говорить и никогда не произносить его имени, потому что этот подарок, говорил он, может стоить ему жизни: