Чтение онлайн

Мысль о возможности использования ячеек СВБ для борьбы с немцами пытались донести до советского руководства очень многие. Уже в мае 1940 г. арестованный органами НКВД высокопоставленный представитель СВБ Львова выдвинул следующий план: «Организацию не только поддержать, но и укрепить, используя против немцев. Для этой цели следовало бы подобрать людей, которые не только в организации, но и вне ее ни о чем другом не говорили, а только об освобождении Польши, разбивая немцев и помогая пока заниматься диверсиями в Польше, занятой немцами» [228] . Полтора месяца спустя схожие пожелания озвучил после своего ареста заместитель коменданта СВБ на советской территории подполковник Станислав Пстроконский, особо отметивший желательность создания впоследствии «польского легиона в Советской Армии» [229] .

О необходимости создании национальной воинской части — прообраза будущей польской армии — говорили военнопленные офицеры; вопрос об этом на встрече со Сталиным поставила и Ванда Василевская, бывшая не только писательницей, но и достаточно влиятельным политиком [230] .

Наконец, осенью 1940 года все эти призывы были услышаны в Кремле. Руководство НКВД получило личное указание Сталина — выяснить возможность создания такого формирования из военнопленных. Выяснилось следующее: большинство военнопленных готовы сражаться против Германии на стороне СССР; при этом, однако, многим требовалось одобрение со стороны польского эмигрантского правительства. Из трех генералов, находившихся в советском плену, двое (Борута-Спехович и Пржездецкий) заявили, что согласятся возглавить польские части на территории СССР в случае согласия правительства Сикорского. Генерал Янушайтис был согласен принять командование и без санкции Сикорского, однако указывал на необходимость «наметить специальную политическую платформу с изложением будущей судьбы Польши» [231] .

Среди офицеров рангом пониже — полковников и подполковников — были те, кто прямо заявил: «они всецело предают себя в распоряжение советской власти и с большой охотой возьмут на себя организацию и руководство какими-либо военными соединениями из числа поляков, предназначенными для борьбы с Германией» [232] . Именно этих офицеров во главе с Зигмунтом Берлингом и Львом Букоемским вывезли в Москву — разрабатывать планы создания польской армии в СССР.

В результате нарком внутренних дел Берия направил Сталину следующие предложения:

Однако принятие решения о создании военной части из польских военнопленных было не таким легким вопросом, как казалось Берии. Еще в ноябре 1939 года польское эмигрантское правительство объявило войну Советскому Союзу; понятно, что получить разрешение на формирование в СССР польских частей не представлялось возможным. Формировать же польские части в обход легитимного польского правительства означало поставить под вопрос дипломатические отношения с Великобританией и США. И в любом случае скрыть формирование этих частей было невозможно, что автоматически ухудшало и так весьма напряженные отношения с Германией.

В подобном риске не было нужды. Проект Берии положили под сукно, а польских офицеров во главе с Берлингом и Букоемским поселили в Малаховке под Москвой, приберегая на будущее. Спешить с формированием польских частей не было необходимости. Это всегда можно было сделать позднее, когда война с Германией станет неминуемой.

К вопросу формирования польских частей вернулись лишь в конце весны 1941 года. 4 июня в Кремле приняли принципиальное решение — впрочем, довольно осторожное.

Постановление СНК СССР гласило:

Как видим, дивизию предполагалось формировать не из имевшихся в СССР польских военнопленных, а из поляков — советских граждан. С политической точки зрения это было безупречное решение: никаких разрешений польского эмигрантского правительства не требовалось. В составе Красной Армии будет национальная польская часть — только и всего. Зато после начала войны на ее основе можно будет развернуть подразделения возрожденного Войска Польского — по согласованию с польским правительством в Лондоне или без оного.

Не приходится сомневаться, что логика принятого решения была именно такова — однако все планы были нарушены в роковой день 22 июня.

Нападение Германии на Советский Союз мгновенно и радикально изменило расстановку сил на мировой арене. Враг моего врага — мой друг; уже 12 июля в Москве было подписано «Соглашение о совместных действиях правительства Союза ССР и правительства Его Величества в Соединенном королевстве в войне против Германии». Великобритания стала союзником СССР, и польскому эмигрантскому правительству в Лондоне был сделан недвусмысленный намек о необходимости поступить так же.

Переговоры между премьером Сикорским и советским послом в Великобритании Майским оказались весьма сложными. Польская сторона претендовала на возвращение украинских и белорусских земель, но требование это было очевидно неприемлемым для Кремля. Тем не менее советское правительство пошло на компромисс: в подписанном 30 июля соглашении указывалось, что «правительство СССР признает советско-германские договора касательно территориальных перемен в Польше утратившими силу» [235] . Собственно говоря, именно с этой фразы соглашение и начиналось; вопрос о границах был оставлен открытым.

В соглашении было указано, что на территории СССР будет создана польская армия, которая будет действовать «в оперативном отношении под руководством Верховного командования СССР». Историки практически не обращают внимание на то, что соглашение предусматривало введение в состав советского Верховного Командования представителя польской армии, а ведь это с советской стороны было проявлением высочайшего доверия к своему новому союзнику.

Спустя две недели в Москве было подписано советско-польское военное соглашение. Оно было написано поляками; советская сторона внесла в представленный ей проект лишь несколько изменений уточняющего характера [236] . Очередным проявлением доверия к союзнику стала амнистия всех находившихся в советских тюрьмах и лагерях поляков — включая членов СВБ, ведших на советских землях подрывную деятельность [237] .