Чтение онлайн

Мои бабушка и дедушка не были такими суровыми. Они не писали ей и не приглашали в гости, но иногда ходили на ее представления, послали ей приглашение на свадьбу своего сына и были, так сказать, отстраненно вежливыми. Поэтому Розанна поддерживала знакомство с моим отцом и в конце концов поручила ему свои дела. Он считал, что собственность есть собственность, каким бы путем она ни была приобретена, и если юрист откажется иметь дело с грязными деньгами, то ему придется указать на дверь половине своих клиентов.

Старая леди ничего не забыла и не простила. Одно упоминание Браунов-Бойзов вызывало у нее приступ ярости. Поэтому, когда она решила составить завещание, она вписала в него тот параграф, который сейчас лежит перед вами. Я говорил ей, что Филип Бойз не сделал ей ничего плохого, так же как и Артур Бойз, но старые раны все еще болели, и она не хотела слышать ни слова в защиту Филипа Бойза. Поэтому я составил завещание в соответствии с ее волей. Если бы не я, это сделал бы кто-нибудь другой, вы понимаете.

Уимзи кивнул и сосредоточился на завещании, на котором стояла дата восьмилетней давности. В нем Норман Эркварт назначался единственным душеприказчиком, и после перечисления некоторых сумм, завещанных слугам и театральным благотворительным организациям, было написано следующее:

«Всю оставшуюся часть моей собственности, где бы она ни находилась, я завещаю Норману Эркварту, юристу с Бедфорд-роу, с тем чтобы после его смерти она была поровну поделена между его законными наследниками, но если вышеназванный Норман Эркварт умрет, не оставив законных наследников, то данная собственность должна перейти к (дальше шли названия вышеупомянутых благотворительных организаций). Я решила так распорядиться своей собственностью в знак признательности за то отношение, которое выказывали мне в течение всей своей жизни мой внучатый племянник Норман Эркварт и его покойный отец Чарльз Эркварт, и чтобы быть уверенной в том, что никакая часть моей собственности не попадет в руки Филипа Бойза или его потомков. Чтобы выразить чувства, которые я испытывала из-за бесчеловечного отношения ко мне семьи вышеупомянутого Филипа Бойза, я обязываю Нормана Эркварта в качестве моего предсмертного желания, чтобы он никоим образом не одалживал и не передавал Филипу Бойзу никакой части дохода, извлеченного из вышеуказанной собственности в течение всей его жизни, а также не использовал вышеуказанный доход, чтобы тем или иным способом помогать Филипу Бойзу».

— Хм! — сказал Уимзи. — Достаточно ясно и достаточно мстительно.

— Да, это так, но что можно сделать со старыми леди, которые не слушают никаких доводов. Она настояла на том, чтобы формулировки были достаточно жесткими, проверила каждое слово и только тогда подписала завещание.

— Это, конечно, могло очень плохо повлиять на Филипа Бойза, — предположил Уимзи. — Благодарю вас, это делает версию о самоубийстве гораздо более правдоподобной.

Однако — только теоретически. Размышляя об этом, он ощущал некоторое несоответствие, что-то не совмещалось так хорошо, как этого хотел бы Уимзи, с тем, что он узнал о характере Филипа Бойза. Ему казалось, что решающим в самоубийстве все-таки были не деньги, а последний разговор с Хэрриет. Но это тоже не вполне удовлетворяло его. Он не мог поверить, что Филип Бойз до такой степени был привязан к Хэрриет Вейн. Хотя, возможно, ему просто не хотелось думать хорошо об этом человеке. Он опасался, что эмоции несколько затуманивают его суждения.

Он вернулся домой и прочел гранки романа Хэрриет. Без сомнения, она писала профессионально, однако — и в этом тоже не было сомнения — она слишком много знала о том, как отравить человека мышьяком. Книга была о двух художниках, которые, живя в бедности, вели идеальную жизнь, полную любви и радостей. Но кто-то коварно отравил молодого человека; девушка же осталась безутешной и страстно желала отомстить отравителю. Уимзи скрипнул зубами и направился в Холлоуэй, где выставил себя совершенным ревнивцем. К счастью, к нему вернулось чувство юмора, но он успел перекрестным допросом довести свою клиентку почти до слез и нервного срыва.

— Извините, — сказал он. — Дело в том, что я ревную к этому парню Бойзу. Я не должен, и все же я ревную.

— Именно, — сказала Хэрриет. — И вы всегда будете ревновать.

— И — жить с этим?

— Вы будете очень несчастны. Не говоря уже о других препятствиях.

— Но послушайте, — возразил Уимзи, — если вы пойдете за меня замуж, я перестану ревновать, потому что тогда я буду знать, что вы и в самом деле любите меня больше, чем всех других.

— Вы так думаете, но ревновать будете.

— Разве? Да нет! Почему я должен ревновать? Это то же самое, как если бы я женился на вдове. Разве все вторые мужья ревнивы?

— Я не знаю. Но это не то же самое. Вы никогда не будете по-настоящему доверять мне, и мы будем несчастны.

— Но, черт побери, — сказал Уимзи, — если бы вы хоть раз сказали мне, что чуточку неравнодушны ко мне, все было бы в порядке. Я бы поверил. Только потому, что вы этого не говорите, я и воображаю себе всякую ерунду.

— И вы будете себе ее воображать независимо от вашей воли. Вы не сможете непредвзято относиться ко мне. Мужчины никогда не могут.

— Никогда?

— Ну, очень редко.

— Это было бы ужасно, — сказал Уимзи серьезно. — Конечно, если я окажусь подобным идиотом, все будет совершенно безнадежно. Я был знаком с одним парнем, страшным ревнивцем. Если его жена не висела у него на шее, он утверждал, что он ей совершенно безразличен, если же она выражала свою привязанность к нему, он называл ее лицемеркой. Жизнь ее стала просто невыносимой, и она сбежала с типом, на которого ей было совершенно наплевать. Тот парень ходил и всем рассказывал, что он оказался прав, а ему объясняли, что он сам этого добился собственной глупостью. Все это очень сложно. Если бы вы приревновали меня к кому-то, меня бы это утешило: значит, вы хоть немного интересуетесь мной. Рассказать вам кое-какие подробности из моего ужасного прошлого?

— Пожалуйста, не надо.

— Почему?

— Я не хочу ничего знать обо всех других женщинах.

— Не хотите? Ну что ж, это вселяет надежду — значит, вы не испытываете ко мне материнские чувства, иначе вы хотели бы знать, чтобы понять, помочь. А я не хочу от вас материнских чувств. И в конце концов, в этих женщинах не было ничего интересного, кроме Барбары, конечно.

— А кто такая Барбара? — быстро спросила Хэрриет.

— О, одна девушка. Я ей очень многим обязан, в самом деле, — ответил Уимзи задумчиво. — Когда она вышла замуж за другого парня, я и занялся расследованиями, чтобы исцелить израненные чувства. И в самом деле, это оказалось весьма забавным. Боже мой!.. Я тогда был выбит из колеи. Ради нее я даже посещал специальный курс логики.

— Боже милосердный!

— И все только из-за удовольствия болтать романтическую чепуху. Есть какая-то таинственная аура у всего, что каким-то образом выражает страсть. В течение многих лунных ночей я бормотал об этом соловьям в садах Сент-Джона — хотя, конечно, я тогда учился в Бэллиол-Колледже, но это совсем рядом...

— Если кто-нибудь когда-нибудь и выйдет за вас замуж, то это только из-за удовольствия слышать, как вы болтаете чепуху, — сурово сказала Хэрриет.

— Унизительная причина, но все-таки причина.

— Я сама любила болтать чепуху, — призналась Хэрриет со слезами на глазах, — но теперь я не могу себе этого позволить. Вы знаете, меня всегда считали жизнерадостным человеком, эта мрачность и подозрения — все это не мое. Но я как-то потеряла присутствие духа.

— Ничего удивительного, бедное дитя. Вы переживаете это. Вы только продолжайте улыбаться и предоставьте все дядюшке Питеру. И простите меня, ради Бога, за такое истязание.

Вернувшись домой, Уимзи нашел на столе записку: