Загадочные края
Шрифт:
Инга спела ещё, потом ещё и ещё. Она знала очень много песен, самых разных: и шутливых, и грустных, душещипательных, от которых даже её соотечественников пробивала слеза, и боевитых, и протяжных, прекрасных в своей монотонности либо напевности. Её слушали так, как не слушали никогда в жизни, а известно, как на людей действует подобное внимание. Инга разошлась, лицо её вспыхнуло и стало на редкость приятным, таким, какое оно бывает у только что влюбившейся девушки. И, конечно, увлечённым. Она пела, наслаждаясь этим процессом после столь долгого молчания, и была вдвойне счастлива.
В очередной раз закончив песню и подняв голову от струн, она увидела стоящего в дверях Сорглана – он прислонился к притолоке, открыв обзор тем, кто толпился сзади, и неотрывно смотрел на девушку. Взгляд у него был грустный и сосредоточенный, и Инга даже как-то поневоле оценила его мужскую привлекательность. Он выглядел лучше, чем его супруга, сохранившая заметную долю девичьей красоты, пусть она и сильно располнела после восьми родов. Да это и понятно, мужчина долго остаётся молодым, особенно если он воин. Даже если ему уже шестьдесят.
Инга смутилась под его взглядом, опустила глаза, покраснела и сняла пальцы со струн.
– Пой, пой, – успокоил Сорглан. – Я хочу послушать. Ты не против?
Понятно, что скорее он спрашивал у жены. Но та промолчала.
– Конечно, нет, – рискнула ответить за неё Инга. Но всё-таки оглянулась на Алклету. – Наверное, вам не слишком интересны песни о любви. Что-нибудь… М-м… Что-нибудь героическое?
– На твоё усмотрение.
Она спела пару песен и собралась было предложить ещё одну, но граф, вопросительно взглянув в окно и затем на жену, предложил:
– Мне думается, уже время ужина, да и Ингрид, я думаю, притомилась. Не так ли?
– Да-а…
– Мы поужинаем, и, если ты, Ингрид, будешь в настроении, с благодарностью послушаем ещё. Бранд и его люди, кажется, как раз закончили пить. Очень вовремя.
Из углов комнаты донеслись сдавленные смешки.
Сорглан посторонился, выпуская из комнаты девушек, которые заспешили помогать накрывать на стол. Инга тоже встала, откложила на скамью инструмент, направилась к выходу – он задержал её, взял за подбородок, приподнял лицо и всмотрелся, словно никогда прежде не видел.
– Птице не пелось в неволе? – усмехнулся он.
Инга покраснела.
– Разве это смешно, господин?
– Нет, – спокойно подтвердил Сорглан. – Жаль, я не слышал тебя прежде. Ты получила бы свободу несколько раньше, я думаю, например, в обмен на удачную песню благодарения на Бельтан. Жаль.
– Жаль. – Она покраснела ещё жарче.
Он отпустил её и, улыбаясь одними глазами, сделал приглашающий жест. Инга проскользнула в дверной проём, низко нагнув голову, и потому не видела, какими взглядами обменялись Сорглан и Алклета.
6
Инга ожидала, что в её жизни сразу многое изменится, но на самом деле в первые дни перемена статуса не была так уж заметна. Разве что теперь свободные – воины, фермеры, доверенные слуги – не проходили мимо неё как мимо пустого места, а приветствовали словами, иногда и кивками. Хотя, возможно, это было в большей степени связано с её пением. Теперь она пела часто и помногу, практически каждый день. Не требовалось каждый раз придумывать, что спеть новенького – местные, как дети, были готовы бесконечно слушать одно и то же, лишь бы им нравилось. А песни, которые помнила и пела Инга, им очень нравились.
Иногда она уходила гулять – теперь ей не требовалось для этого разрешение госпожи. В лесу было ещё влажновато, не стоило идти туда в местных летних башмаках, чем-то средним между мокасинами и сандалиями, только в сапогах. Сапоги здесь шили как-то хитро, ещё и пропитывали чем-то вроде жира, так, чтоб не промокали. И они действительно не промокали, почти как самые настоящие резиновые.
А вот если лезть в горы, то стоило надевать другие сапожки – с голенищами пониже, плотнее подгоняемые к ноге посредством ремешков и пряжек, с тонкой подошвой, шершавой и плотной. В них юноши, промышлявшие птичий пух и яйца, рисковали забираться на самые головокружительные высоты, на самые неприступные с первого взгляда скалы. Инге весной уже довелось попробовать омлет из яиц гаги, правда, ничего особенного в этом блюде она не нашла. Обычный омлет.
Всё вокруг зеленело, потихоньку наливалась трава на полях, пробивались ростки ячменя и ржи – пшеницу здесь не сеяли, предпочитали покупать, так выходило дешевле. Всё цвело, хотя тёплых, по-настоящему тёплых дней пока ещё было маловато. Иногда холодало, моросил неприятный мелкий дождик, приходилось натягивать вязанные из козьей шерсти фуфайки, а то и суконные куртки. Что ж, пасмурная погода у моря – это нормально. Ясных, по-настоящему ясных, без единого облачка дней здесь бывало около тридцати в год.
Зато здесь всегда пахло морем, которое Инга очень любила, и влажной хвоёй. И, конечно, всем тем, чем только может пахнуть лесистая местность. Чистоту воздуха, казалось, можно было ощутить не только лёгкими, но и языком – то же ощущение, когда смакуешь чистейшую горную воду из какого-нибудь ручья, к которому человеку ещё не доводилось приближаться.
Инга не могла, само собой, за столь короткое время научиться чувствовать себя в лесу как дома, она не знала его обычаев и порядков, не смогла бы там выжить без посторонней помощи, но всегда ощущала себя в окружении природы более комфортно, чем в городе, где выросла. Это было странно, может быть, но позволило ей быстрее приспособиться к здешней натуральной жизни.
Местные леса были низкорослы, бедны – всё из-за скальной почвы – понятное дело, и мало какими дарами леса здесь можно было разжиться. Но обыватели Бергдена не жаловались. Кое-чем даже пренебрегали, например некоторыми вполне съедобными грибами. Зато рыба, всякого рода морские животные, моллюски и даже водоросли пользовались вниманием. Тем, кто был победней, мясо обычно давала охота, побогаче – домашние стада. Здесь не отказывались ни от какого мяса, даже конины или тюленины. Последняя сама по себе была отвратительна на вкус, но некоторые женщины, живущие в горде, прекрасно умели готовить из нее вполне съедобные блюда, за то короткое время, что Инга жила тут, ей случалось пробовать. Понятное дело, весной даже в столь богатом горде, как Соргланов, продукты подходили к концу, и привередничать не приходилось. На севере умели даже змей готовить очень даже вкусно.
Через несколько дней почти свободной жизни (на самом деле действительно свободной, потому что Инга не столько работала, сколько бродила по окрестностям) на неё возложили новую обязанность – носить госпоже в комнату завтрак. Алклета снова занемогла, и Хита сбивалась с ног, пытаясь за всем приглядеть сама, а потому в нужный момент не оказалась под рукой. Повариха же не могла отойти от печи, потому что наступило время заготовок (пока работали только с ревенём и щавелем), а за работницами приходилось присматривать. Хмуро оглядевшись, она махнула рукой Инге и показала на поднос.