Чтение онлайн

И тогда Инга запела.

Она не пела очень давно, с тех пор, как оказалась в рабстве в этом мире – не тянуло, не звучала душа, и это было тяжело, потому что музыка когда-то стала неотъемлемой частью её жизни, такой, без которой никак не обойтись. Голос у Инги был замечательный – очень сильный, звучный, приятный, из тех, что заставляют дребезжать стекла и наполняют собой самые огромные залы. Дома, ещё до катастрофы, девушка пела на сцене, а до того – училась извлекать из себя такой звук, чтоб никому не резал ухо и был свободен лететь так далеко, как нужно. По искреннему нежеланию сердца она когда-то отказалась от карьеры певицы, но приобретённое искусство осталось – чуть менее полное, как могло бы, если б Инга решила учиться все пять лет, но достаточное, чтоб удивлять неопытных людей силой и тоном голоса.

Она пела, наполняя воздух вокруг себя дрожью и красотой изысканной мелодии, взятой по памяти из партии оперного хора – «Тоска», песня победы, звучавшая как плач о погибших. Музыка, которую можно было угадать в пении, очищала её сердце и душу и заставляла на время отрешиться от реальности и просто наслаждаться жизнью. Пение доставляло Инге чисто физическое наслаждение – сам процесс, потому что себя она не слышала. Она пела, опираясь на черенок лопаты, полузакрыв глаза, подтаявший снег успел набиться в её обувь, промочить до самой шнуровки, но она не замечала – она пела.

Когда песня закончилась, Инга зябко передёрнула плечами. Как будто стало холодней и безнадёжней, и не было того летящего чувства наслаждения и свободы, которое обычно сопровождало пение, только пустота, звеневшая в наступившем молчании. Она снова была одинока, снова в чужом мире, в чужой власти. Мерзко и блёкло…

Работа закончилась рано, раньше, чем стемнело, то есть до шести вечера (у местных был другой счёт времени, по солнечным четвертям, но Инга не разобралась в нём), их снова собрали сани и отвезли в усадьбу. Девушек ждала всё та же швейная работа, разговоры, песни и весёлое обсуждение прошедшего дня – однообразная работа не располагала к богатству впечатлений, и любое изменение сложившегося уклада в доме такой ласковой и снисходительной хозяйки, как Алклета, воспринималось с удовольствием. Сорглан и не ждал от девушек особенно продуктивной работы и не наказывал за лень.

Инга села в своём уголке возле печи и уставилась в шитьё. Она вспомнила, как весело проходили у неё и её друзей зимние выходы на природу. Здесь природа богаче, ничего не скажешь… Кстати, у Сорглана обширные поля, и довольно хорошо ухоженные, а рабы, обрабатывающие их, которых она видела на краях поля и у инвентаря, на вид крепкие, здоровые, вряд ли они знают голод. Но, опять же, вряд ли графство Сорглана живёт только сельским хозяйством. Ну, ещё наверняка пушниной занимаются, недаром кругом леса, богатые зверем и птицей, а дальше на север уступы гор возносятся к самым облакам, и не все из них неприступны. Там гнездятся гаги и прочие птицы, дающие первосортный пух, и это должно обеспечивать Сорглану хороший доход. А то, что граф богат, Инга легко догадалась – он, не моргнув глазом, покупал жене дорогие ткани у тех торговцев, что торопились на север до распутицы, ловя за хвост последние зимние деньки. Брал, не моргнув глазом, самые дорогие, если только они нравились Алклете. Покупал украшения, нейлоновые воздушные кружева, за которые тоже драли втридорога, как за самый ценный шёлк (но и смотрелись они для здешних мест чуть ли не как творение фей), не скупился на бусы и бисер, который предназначался для вышивок, и вообще свободно распоряжался деньгами. Немалыми деньгами для этого мира.

Она слышала краем уха, что северные правители частенько промышляли так же, как норвежские викинги, и это тоже являлось важной статьёй их доходов. У Сорглана – она слышала – были несколько сыновей, но ни один из них не встречался ей в горде. Значит ли это, что все они в подобных походах? Зимой? Странно…

Инга не замечала, как перешёптываются девушки, поглядывая на неё краем глаза, не видела, как одна из них, наклонившись к уху хозяйки, что-то прошептала. Алклета повернулась к печке и окликнула ласково:

– Ингрид! Тора сказала, ты пела в поле. Это так?

Инга подняла глаза и посмотрела на графиню. Мрачный взгляд встретился с мягкой голубизной её глаз, но нисколько не смягчился. Девушка помолчала, но потом всё же ответила утвердительно. Кивком головы.

– Ты прежде не пела. Тора сказала, твоя песня была очень красивая.

Пожатие плечами в ответ.

– Может, ты споёшь для нас здесь? Мы были бы рады послушать.

– Не могу. Не хочу.

Присутствовавшие в комнате девушки опешили. Подобный ответ был более чем груб, он явно не соответствовал возможному тону разговора между госпожой и невольницей. Ответ «не хочу» обычно навлекал на рабыню наказание даже сам по себе, потому что означал неповиновение, которого не допускали по вполне понятной причине.

Но Алклета, казалось, отнеслась к случившемуся спокойно. Она с тоном примирения улыбнулась.

– Но почему же?

– Не поётся. – И девушка прочно замолчала.

Она ждала наказания, однако последствий не было. Графиня сделала вид, что в её тоне вовсе и не было вызова.

…Она и позднее промолчала, чтоб, ни дай Бог, супруг и позже не решил всё же наказать строптивую девицу. И действительно – свою работу она делает хорошо, быстро, красиво, а в душу зачем лезть? Говорят, террианки плохо переносят неволю, наверное, в этом утверждении стороннего торговца больше истины, чем ей думалось сперва.

4

А потом пришла весна, осел и потемнел снег, обнажилась жирная, прекрасно удобренная почва на полях. В горде кипела обычная предлетняя суета – перебирали зерно, семена, остатки сена и ячменя, чинили инвентарь, до которого за зиму не дошли руки, а рукодельницы оставляли на время сложную изощрённую работу и шили самую простую одежду для страды, готовили обувь. Только Инга и ещё несколько девушек продолжали обшивать госпожу, решившую, раз уж представилась такая возможность, полностью обновить свой гардероб. Потому глаз Инги почти не достигала вся эта оживленность, она так и сидела в своём уголке, склонившись над шитьем, а в свободное время разгуливала по окрестным лесам, прореженным обильными, однако вполне упорядоченными вырубками. В горы пока лазить было опасно, скалы стали скользкими, отовсюду прорывались ручьи-однодневки, да и по руслам тех рек, что просыпались только на весну и осень, ходить было уже нельзя – поток мог пойти в любую минуту.

Вскрывались из-подо льда реки, а на деревьях набухали почки, и лес теперь казался не мёртвым переплетением корявых серо-чёрных прутьев, а бледно-зелёным, тончайшим кружевом на фоне изредка проясняющегося неба. Этим весна живо отличалась от осени, и тем была много её радостней, многообещающе. Между деревьев снег держался долго, но и он тоже постепенно сходил, открывая неперепревшую за зиму палую листву, а где оставался, там слёживался в корку, которая тончала изо дня в день. На прогретых пригорках проклёвывались сквозь остатки пожухшей травы молодые побеги и готовились к появлению на свет жёлтые цветки мать-и-мачехи – вестники поздней весны. Приближался Бельтан, и к нему с воодушевлением готовились, понятно, не только свободные. К прочим весенним заботам женщин прибавилась ещё одна – просмотреть припасы, продумать угощение и начать готовить его – приятные предпраздничные хлопоты. Кроме того, следовало достать нарядные одежды и украшения, привести их в порядок, может, сшить что-то новое. Особенно важно это было для молодёжи, потому что в течение всей весны и лета, более всего, конечно, в праздники, молодые люди, созревшие для женитьбы, внимательнейшим образом присматривались к девушкам, к их нарядам, говорящим о достатке семьи и искусстве рукодельницы, будущей хозяйки, и девушки не обходили вниманием наряд предполагаемого жениха – одежда о многом говорит, верно же?

В здешних местах, как и везде, было принято приводить невест из дальних мест, чужих деревень или даже стран. Здесь видна была забота о свежести крови (любой инцест карался сурово), традиция, уходящая корнями в те времена, когда горизонты на глазах замкнуто живущего рода начинали расширяться, и пришелец из отдаленной деревни уже перестал казаться опасным чужаком. Отошёл в прошлое обычай блюсти в замкнутости своё сообщество, и праздники, собиравшие тех, кто желал повеселиться, со всей округи, стали и возможным местом первых смотрин. Для такой цели дом господина этих земель годился лучше всего.

В горд Сорглана стали съезжаться семьи подвластных ему фермеров (они платили дань, но были лично независимы, считались людьми графа Бергденского и знали, что при необходимости он защитит их силой своего оружия) – те, кто жил поближе или готов был затратить время и силы на путешествие к поместью сюзерена. Это были, как правило, похожие один на другого крепкие дюжие мужики с такими же плотно сбитыми жёнами, способными ворочать тяжесть лишь чуть меньшую, чем их мужья, с выводком сыновей и дочерей и теми работниками, которых считали нужным прихватить. Они привозили с собой остатки зимней дани – мороженое мясо, убоину, изделия своих рук – от тканей и пряжи до деревянных ложек и оружия, откованного либо собственноручно, либо усилиями своих кузнецов. И, конечно, меха. Везли снедь для себя, хотя и знали, что в доме Сорглана они не будут голодать. Везли праздничные одежды и серебряные украшения, а изредка и золото. Приезжали многие, поскольку так и следовало ожидать, что в усадьбе лорда соберётся самое большое общество и будет больше всего веселья. Места хватало всем. Пусть не каждому своему мелкому вассалу лорд мог предоставить отдельные покои, но в большинстве это был народ неприхотливый и охотно поселялся на несколько дней в мастерских и подсобных помещениях. А кто-то квартировал и в ближайших деревнях, в усадьбу приезжал лишь на сами празднования и пиршества.