Чтение онлайн

Ещё десятилетней малышкой она обращала на себя внимание своей гордостью, сперва мягкой, как бы извиняющейся за то, что она есть, затем ледяной. Жизнь не баловала её ещё дома, в том мире, который здесь воспринимался, как иной, для себя же самого и своих жителей во все прежние времена – единственный, но Инга, которую так звали дома, по большому счёту привыкла терпеть голод, нужду, всё что угодно – только не бесчестье. Терпеть его тем не менее приходилось, будь она помоложе, наверняка повадилась бы успокаивать уязвлённую гордость, демонстрируя непослушание по поводу и без повода, что, в общем-то, глупо само по себе. Глупости девушка делать не любила и потому просто замкнулась в себе, поступая так, как считала нужным, не оглядывалась ни на кого. Именно потому и попала на рудник. Впрочем, говоря откровенно, она ожидала худшего. Но это была старая история.

Инга закончила кроить, и в её пальцах засновала игла. Ей приходилось шить одежду и вручную, хотя она, конечно, предпочитала швейные машинки – любые, самые капризные. Но какой толк просить то, о чём здесь даже не имеют представления? Девушка шила крупными стежками, намереваясь потом поверх, за три-четыре вечера наложить нормальные – чтоб носить уже сейчас, а заканчивать – потом. Её раздражал надетый на неё бесформенный балахон.

Она задумалась и потому не заметила, как постепенно стихли разговоры, большинство повернулось в её сторону, пренебрегая собственной работой во имя любопытства, и, наконец, сама хозяйка заинтересовалась, что же вызвало такой интерес. Она поднялась, подошла к Инге и опустила глаза на её подвижные пальцы, на её работу, которую девушка делала, почти не глядя за иглой. В каждом движении чувствовалась привычка.

– Покажи, – произнесла Алклета, и, посмотрев на хозяйку снизу вверх несколько мгновений, Инга повиновалась. – Надень.

Девушка встала, стянула с себя мешковатый полусарафан-полупонёву и накинула льняное платье с неглубоким вырезом, широкими рукавами, которые можно было подобрать шнурками, приталенное платье, стянутое на боках в контраст широкой юбке. Алклета несколько мгновений рассматривала то, что получилось, пощупала, после чего подняла на рабыню оживлённо-обрадованные глаза.

– Так ты умеешь шить такое… такие платья? А мне сможешь сшить?

– Какое?

– Ну, хоть такое же? Сможешь? Только не из льна, а из бархата… шёлка… Сможешь?

– Какое конкретно? – неохотно начала расспрос Инга. Она ничего не могла с собой поделать – ей нравилась эта женщина, и с ней единственной она согласилась бы говорить. Кроме того, госпожа разговаривала с ней вполне по-человечески. С достаточным уважением, не как со своей собственностью.

– В смысле?

– Для чего? Домашнее? Бальное? Для приёма? Просто праздничное?

– Так ты в этом разбираешься? – Алклета рассмеялась, стыдливо прикрывая ладонью лицо. – Господи, так мне несказанно повезло! Интересно, Агильс об этом знал? Не знал, наверняка, иначе выторговал бы две с половиной марки как минимум… Но и сказал бы, что ты на самом деле можешь. Значит, ты умеешь шить те восхитительные платья, в которых южные дамы появляются при дворе?

– Я не знаю, в каких платьях южные дамы появляются при дворе. – Инга пожала плечами. На непозволительную резкость невольницы госпожа снова не обратила внимания.

– Я тебе объясню. – Алклета пустилась в многословное и при этом весьма толковое объяснение, что конкретно было надето на разных женщинах в прошлый сезон, и Инга быстро пришла к выводу, что в модах здесь, в этом мире, царят каноны приблизительно шестнадцатого века её родины – эпоха Ренессанса в Италии, Франции, Англии и, наверное, Испании – то, что будет здесь принято. Она безумно любила такие платья – немного исторические, немного фантазийные, с низко декольтированными лифами, пышными рукавами и ещё более пышными юбками – мечтала не только носить, но и шить. – Так как? – Госпожа с замиранием сердца ждала ответа своей рабыни.

– Я могу.

– Так это прекрасно! – Алклета задумалась, критически рассматривая бледное личико девушки и её худую фигурку. – Тебе, наверное, надо передохнуть пару дней, а потом я прикажу принести ткани, и что там ещё нужно – тонкие иглы, шёлковые нитки, кружева, тесьму – ты всё получишь. Только нашей платьев. Договорились?

– Да.

Госпожа кивнула и вернулась на своё место. А Инга, едва сдерживая сильное сердцебиение, села на лавку. Она опустила голову, успокаиваясь и одновременно пряча от окружающих свои чувства. Она была рада – очень рада, можно сказать, приятно поражена. У графини Свёерхольмской, похоже, не было ни одной мастерицы, чтоб изготовить столь необходимые любой женщине туалеты для официальных приёмов в государевом дворце. Значит, Инга будет ей очень нужна. А тот, кто незаменим либо же сложно заменим, может диктовать свои условия. Пусть попробуют теперь её под кого-нибудь подложить. А если попытаются, то будут пенять на себя.

Алклета, графиня Свёерхольмская, супруга Сорглана, лорда Бергден, с самого утра чувствовала себя не самым лучшим образом.

Её это совсем не удивляло, и такое утро было далеко не первым, женщина уже знала, что теперь день практически потерян, она не сможет ничем заниматься – не то, что шить, даже присмотреть за хозяйством, даже посидеть вечером за столом с мужем… Нет, конечно, сможет, если заставит себя, но заставлять себя очень не хотелось. Да и муж, зная о её периодических недомоганиях, настаивал, чтоб в эти дни она оставалась в постели, то же советовал и лекарь.

Но Алклета всё равно вставала к вечеру, потому что иначе подобные дни, хоть она никому, и в особенности супругу, не говорила об этом, становились для неё мукой. В первую очередь потому, что напоминали о возрасте.

Что греха таить, возраст был уже не маленький, шестой десяток, тот возраст, в котором женщина прочно перестаёт таковой быть и становится… правильно, старухой, потому что теряет возможность рожать. Снимает красивые узкие кованые или плетёные пояса, меняет их на широкие, со шнуровкой, корсажи от низа груди до верха бёдер – такова традиция – и передаёт власть над домом и хозяйством невесткам или дочери… Дочери… Алклета всю жизнь мечтала о дочке, озорной ясноглазой девчонке, которая дала бы ей возможность увидеть в ней себя. Дочка, которую мать стала бы учить вести хозяйство, слушала бы тайны её сердца и тем приобщалась сама к прошедшей для неё юности, потом бы выдала дочь замуж и дождалась от неё внуков.

Конечно, внуки уже есть – от сыновей, двое уже привели в дом невесток, но это совсем не то. Понятное дело, что, как ни хорохорься мужчина, хозяйка в доме всё равно его жена. А значит, если невестка не возлюбит свекровь или просто будет держаться от неё на расстоянии (а что в том удивительного?), то и заступничество сына не поможет – дети будут делать то же, что и их мать. Так что же это за внуки?

Алклета с самого утра не поднималась с постели, так в последнее время случалось всё чаще, и тогда она особенно остро начинала чувствовать своё одиночество. Разумеется, у неё был любимый и любящий муж, но разве супруг – подруга? Потом, у него куча дел, как и у детей, которые так быстро выросли, что… не с чем даже сравнить. Ведь были же такие маленькие, что воспринимались совсем не как новые люди, а как чудесные подарки судьбы, да ещё память о проведённых с мужем ночах… Женщина заулыбалась, вспоминая их совместную молодость. Бурная она была… Разве вот с тех пор нежная, хрупкая душой Алклета привыкла несколько трепетать перед суровым супругом, в юности считавшимся одним из лучших воинов Империи, и со временем не утратившим своей славы. Высокий, крепкий, с удивительно красивыми глазами, очень сильный и телом, и духом, подлинный воин – такой, каким его могли бы представить баллады.

Ухаживать он, конечно, не умел – как любой юноша, проведший свою сознательную жизнь в походах и воинских упражнениях – но так непосредственно и смущённо, с таким видимым трудом сообщил молоденькой дочке мелкого барона о своих чувствах (именно так, как – по рассказам – объяснялся с матерью Алклеты её отец), и был при этом так искренен и привлекателен, что его слова не могли остаться без ответа. Она тогда задумалась именно о нём, а не о тех, кто пел ей о своей любви серенады – в пятнадцать лет Алклета была очень красива и пользовалась успехом у мужчин. Кроме того, как оказалось, молодой Сорглан несколько нарушил обычай и заговорил с девушкой о своей любви прежде, чем заручился согласием её родителей, то есть не желал влиять на её свободное решение, и это покорило впечатлительную девушку. Она поняла, что муж и в семейной жизни будет с ней считаться, а главное – он действительно любит её.

Родителей Алклеты покорил в первую очередь громкий титул жениха, его слава и прекрасная репутация. Сорглан был старшим сыном Свеара, лорда Бергден, графа Свёерхольмского, к тому моменту уже год как покойного. Они дали своё согласие, но окончательно этот вопрос решился несколько позднее, когда кровный недруг Сорглана напал на владения родителей Алклеты и увёз юную невесту к себе – за пару недель до свадьбы. Неизвестно, насколько сильно взбеленился девятнадцатилетний граф, но он, не тратя времени, собрал внушительное войско, с примерной последовательностью настиг врага, пленил его и весьма жестоко прикончил, сполна отомстив за испуг и обиду невесты. Алклета помнила свой тогдашний ужас – в первую очередь перед женихом, так как была уверена, что теперь он от неё, обесчещенной, откажется. Жених не стал обсуждать с ней этот вопрос, только сказал «…за то, что он тебя обидел, я его уже наказал, но если ты считаешь, что недостаточно, то я ему сейчас ещё чего-нибудь сделаю…» и уточнил, не передумала ли она, согласна ли играть свадьбу немедленно. Конечно, она была согласна. Такой всеобъемлющей благодарности ни до, ни после она не испытывала больше ни к кому. Девушка вышла замуж за лорда Свёерхольма, зная, что до самой смерти ей будет спокойно за его плечом, что муж всегда её поймёт и во всём примет её сторону. С ним она ничего не боялась.