Чтение онлайн

Гамбетта не только «изо всех сил» прижимал Леони Леон к груди. Иногда он бил ее. За один неосторожный взгляд в сторону полицейского или охранника из Палаты депутатов он осыпал ее пощечинами и тумаками. Тогда она со стонами падала на кровать, и толстый оратор, мучимый стыдом и раскаянием, вставал на колени у ее изголовья:

— Я самый низкий человек из всех живущих на земле, — причитал он. — Прости меня, Леони! Прости своего тирана!

И, если она не спешила протянуть ему руку, он лупил себя кулаками по голове.

Однажды, после особенно тяжелой сцены, он выбежал на улицу в дезабилье, растолкал кучера, сел в экипаж и, плача и причитая, отправился к себе.

На следующий день он, чтобы вымолить прощение, заказал копию кольца, подаренного Людовиком своей Жене Маргарите Провансальской, из золота и преподнес его Леони.

На внутренней поверхности кольца было выгравировано любовное посвящение.

Этот подарок примирил поскандаливших любовников.

Леони, надев колечко, подумала о том, что было бы вполне естественно вступить с Гамбеттой в брак. Как-то утром, еще в постели, она заговорила с ним об этом. Его реакция изумила Леони. Он взъерошил бороду и стал теребить ее. Она повторила:

— Я хочу, чтобы ты на мне женился.

Гамбетта молчал. Она прижалась к нему.

— Я хочу быть твоей женой… Мне надоело постоянно держаться в тени. Став мадам Гамбеттой, я смогу выезжать с тобой… Мы будем жить, как все…

Гамбетта не отвечал. Она снова принялась уговаривать его. Леони упрашивала Гамбетту,

плакала, требовала объяснений. В конце концов он вылез из постели и пробормотал:

— Не настаивай, прошу тебя. Я не хочу жениться.

Почему он отказался назвать женой женщину, которую страстно любил?

Эмиль Пиллиа приводит три мотива этого поступка:

«Проявилось ли в этом недоверие к ворвавшейся в его жизнь женщине, о которой многие его друзья говорили, что она „из полиции“? А может быть, он еще помнил Мари Мерсманс или просто боялся атаки с ее стороны? Кроме того, перед ним открывалась блестящая карьера, и он мог опасаться, что женитьба на такой сомнительной особе скомпрометирует его, и оставлял за собой возможность найти более подходящую партию…»

Все эти доводы приходили в голову Леони Леон, и она слегла от горя.

Еще много раз она возвращалась к этому разговору. Увы! «Гамбетта бледнел, — пишет Леон Пено, — как только слышал о женитьбе, его руки начинали дрожать, он теребил бороду и съеживался, теряя весь свой апломб».

Леони, видя его замешательство, отступила. В конце концов ей стало жалко его, и она смирилась со своим маргинальным положением, с тем, что ее имя шепотом произносится в гостиных и что газетчики скромно умалчивают о ней или прячут ее за инициалами.

Конец лета и осень выдались теплыми и солнечными. 22 сентября день был таким ясным, что Гамбетте захотелось провести несколько дней за городом с Леони. Из своего кабинета в Собрании он отправил это прелестное юношеское письмо:

«Любимая, мне жаль, что эти прекрасные осенние дни я провожу вдали от тебя, я зову тебя, но, увы, напрасно. Ах, позже мы будем жалеть о том, что упустили это чудесное время молодости и любви!

Приезжай же как можно быстрее, чтобы наши сердца наполнились светом и новыми чувствами. Тебе хорошо известны мои планы. Почему же ты медлишь, малышка? Стоит ли переживать из-за пошлости и требовательности общественного мнения? Мы сами хозяева себе, природа манит нас, она творит декорации для нашего праздника. Жду тебя в четверг, в пятницу мы уедем и вернемся самое раннее в субботу вечером. Ответь мне как можно скорее, чтобы я все подготовил для поездки.

Я люблю тебя и осыпаю градом поцелуев». Решив не «переживать» из-за «пошлости и требовательности общественного мнения», Леони согласилась уехать с Гамбеттой. Они остановились инкогнито в деревушке Урепуа, и на протяжении двух дней Леони вдохновенно исполняла роль мадам Гамбетты.

Реми де Гурмон говорил, что «зверь, который живет в душе человека, нуждается в отпуске».

Два дня в Сен-Леже-ан-Ивелин были именно таким отпуском для зверя, который бесновался в сердце Гамбетты. Депутат, оставивший дома бумаги, планы речей, корректурные листы, был занят исключительно прелестями Леони, ее смуглым бархатистым телом.

Он с таким пылом и усердием взялся за дело, что посторонний наблюдатель легко мог принять его за маньяка.

Он не давал себе никакой передышки. Даже трапеза не в силах была отвлечь его. В первый же вечер трактирщик с изумлением наблюдал, как его постоялец внезапно выскочил из-за стола и, увлекая за собой Леони, скрылся в своей комнате. Нездоровый блеск в его глазах вызвал бы, наверное, суровую отповедь магистра Дюпанлу, орлеанского епископа. Через десять минут чета уже была снова за столом и, «давясь от смеха, принялась поглощать жаркое из телятины с грибами».

На следующий день праздник продолжился. Степенность прогулок в лесу то и дело нарушалась, и над примятыми папоротниками кружили удивленные птицы

Любовники вернулись в Париж обновленными, чувствуя себя так легко, как никогда в жизни.

Гамбетта, полный сил, бодрый, тут же взялся за дело. Он снова штурмовал трибуны, выступал на конгрессах, рисовался на банкетах, произносил речи, кричал заливался соловьем, жестикулировал.

— Гений! — говорили про него.

Никто не подозревал, что нити от этой толстой марионетки держала в руках Леони, покорно остававшаяся в тени.

«Женщина до самых кончиков пальцев», как писал о ней Пьер Ватран, молодая еврейка не только силой своего ума помогала Гамбетте. В те дни, когда в Палате ожидались дебаты по особо важным вопросам, она «накачивала» своего возлюбленного ласками.

Оратор посылал ей письма, в которых рассыпался в благодарностях. Например, 13 января 1875 года он писал:

«Любимая, без сомнения, ты самое очаровательное творение, которое когда-либо выходило из рук природы, и с каждым днем я чувствую себя все более обязанным судьбе, благодаря которой стал причастным той феерии обаяния и грации, которую ты собой являешь.

Я не знаю, что во мне пленено больше — сердце или разум. В тот момент, когда я готов отдать предпочтение сердцу, разум бунтует и заявляет о том, что покорен в не меньшей степени. Вчера ты превзошла не только меня, но и саму себя, я до сих пор нахожусь под сильным впечатлением от этого, твоя записка, нежная, трогательная, усугубила мое восхищение, и мой день открылся счастливым предзнаменованием.

Какую прекрасную победу мы одержали сегодня! Французская армия спасена. Теперь Париж оправится, и мы еще увидим реванш нашей национальной чести, тогда мы сможем с гордостью сказать: наша любовь вдохновляла патриотические порывы. И моя Леони была душой всего!