Загадочные женщины XIX века
Шрифт:
В парижских салонах потешались над следующим анекдотом, дошедшим до нас благодаря Вьель-Кастелю:
«Один из воздыхателей графини, терпение которого лопнуло, грубо и откровенно начал преследовать ее. Он ежедневно красноречиво высказывал свое желание переспать с ней. Как-то утром она отвела его в сторону и сказала:
— Вы хотите обладать мной. Похоже, эта мысль стала настолько навязчивой, что, мне кажется, следует побыстрее покончить с этим, чтобы сохранить между нами мир. Что вы можете мне предложить? Вы бедны, у вас есть только скромная рента, а я люблю деньги, и мне всегда их не хватает, хотя у меня их больше, чем у вас. Вы должны заплатить за то, что вы требуете. У вас найдется десять тысяч франков?
— Нет, — ответил претендент на ее тело.
— Вы правильно сделали, что ответили именно так. Если бы вы сказали, что располагаете этой суммой, я потребовала бы с вас двадцать тысяч. Но раз у вас нет десяти тысяч, то принесите мне эти деньги, мы бросим их в камин, и, пока они будут гореть, я — ваша.
Ее собеседник поклонился и сказал:
— До завтра, маркиза.
На следующий день маркиза в полной боевой готовности возлежала на диване. Мраморный столик напоминал древний алтарь, казалось, он готов принять жертву, свет едва проникал в комнату, сквозь плотные занавески.
Влюбленный молодой человек преподнес своей богине двенадцать хрустящих купюр по тысяче франков. Он счел, что эта сумма станет надежным залогом его чувств.
Пайва, улыбаясь, будто гарпия, пораженная стрелами амура, осмотрела каждую банкноту, удовлетворенно кивнула и положила деньги на столик. Затем она взяла одну банкноту и кинула в огонь.
В ту же секунду молодой человек заключил ее в объятия. Не тратя драгоценных минут на увертюру, он сразу же перешел к делу, отчетливо понимая, что время — деньги.
Когда все банкноты превратились в пепел, довольный возлюбленный и растерзанная смеющаяся Пайва прекратили свою возню.
— А теперь уходите, — сказала маркиза.
Он покорно стал одеваться. Маркиза насмешливо смотрела на него. И тогда он вкрадчиво произнес:
— Скажу тебе честно, детка, эти банкноты были великолепной фальшивкой, сделанной моим другом Агадо, прекрасным фотографом…
Пайва, словно пантера, метнулась к нему. Ни одна женщина в гневе не может сравниться с рассвирепевшей куртизанкой: Пайва готова была задушить обманщика. Но мысль о суде присяжных охладила ее ярость. Она ограничилась словесной баталией, пустив в ход весь арсенал известной ей брани. Молодой человек, с которого слетела вся его влюбленность, удалился.
Граф де Вьель-Кастель замечает: «Когда Пайва поселилась в своем особняке, многие вполне приличные люди готовы были идти на любую низость, чтобы заслужить право бывать у нее».
И Леон Гамбетта в том числе…
Многим может показаться удивительным, что какая-то куртизанка, родившаяся в гетто, еще подростком попавшая в дом терпимости, притягивала таких людей, как Гамбетта.
Месье Андре Жермен объясняет этот факт в своем исследовании, посвященном любви и политике: «Таким женщинам, особенно выскочкам, вольготнее живется при республиканском режиме, чем при монархии. В этом случае им легче путать следы и, не давая никому проникнуть в тайны своего происхождения, вовсю пользоваться титулами, которыми их одарили мужья. Новые общественные деятели воспринимали эти титулы всерьез, путая настоящее благородство с аристократией от панели, случайность с генеалогией. В среде, где одних легко купить за деньги, а других — более наивных — поразить ворованным состоянием, украденным именем и притворными манерами, они чувствуют себя прекрасно. Они царят над теми, кто жаждет признания, ободрения, кто готов подчиниться…»
Для Пайвы, которой никак не удавалось покорить парижскую аристократию и высшую буржуазию, Гамбетта был желанной добычей. «От него, — пишет Андре Жермен, — вряд ли можно было ждать как глубоких познаний в генеалогии, так и соблюдения светских приличий. Он открыто ездил к ней обедать, для него она была графиней Генкель де Доннемарк. Искренне считая ее великосветской дамой, Гамбетта был столь же наивно доверчив, как и некоторые другие политические деятели, принимавшие за графинь и маркиз подстегиваемых амбициями авантюристок, ..».
В августе 1875 года Гамбетта впервые переступил порог роскошного особняка Пайвы. В то время о графине, этой знаменитой обольстительнице, которая свела с ума стольких мужчин при Второй империи, помнили немногие.
Что же произошло с той, которая позировала обнаженной Полю Бодри?
Об этом сообщает Марсель Буланже:
«Скажем прямо, без обиняков, что графиня стала отвратительна. Во-первых, она располнела. Во-вторых. она превратилась в блондинку. Правда, некоторые утверждают, что ее волосы приобрели рыжую окраску, а другие находят ее жгучей брюнеткой, скорее всего, вместо того, чтобы с достоинством носить седину, лишь молодившую ее, она пользовалась париками, которые старили ее лет на десять и к тому же придавали ей комический вид. Наконец, она злоупотребляла белилами, размалевывала лицо. Каждый, взглянув на нее, думал про себя: „Ну и баба яга!“ Добавьте к этому то, что она навьючивала на себя килограммы драгоценностей, и вы поймете, насколько карикатурно выглядела та, которую звали когда-то Пайвой».
Но наивного Гамбетту все это не смущало. Ему важно было лишь одно — он вхож к графине. Несмотря на грузность, он неутомимо сновал под расписными сводами, не пропускал ни одного зеркала, не полюбовавшись своим отражением, припадал к ручкам, пил «токай», поглощал суп из мидий со взбитыми сливками, пулярку, трюфели и прочие блюда, которые с поклоном подносили слуги в париках, курил сигары, разглагольствовал о псовой охоте, восхищался гербом Доннемарков и упивался тем, что приобщился к тому легкому стилю жизни, который был свойственен, по его мнению, европейским великосветским львам.
Вполне достойный досуг для республиканца.
Прощаясь с хозяевами, Гамбетта обещал быть частым гостем в их доме. Верный слову, он каждую пятницу, к огромному неудовольствию его друзей по политической борьбе, особенно Жюльетты Адам, которая не могла простить графу его поведения во время парада прусской армии в Париже, а также всех тех, кто считал и не без оснований, Генкеля немецким шпионом, отправлялся обедать в сверкающий золотом особняк на Елисейских полях.
На все упреки трибун отвечал:
— Война кончилась! К тому же это очаровательные люди, графиня очень умна… У нее весьма оригинальные политические взгляды.
«Простофиля», как называл Гамбетту Марсель Буланже, и не подозревал, что графиня вынашивает план весьма рискованного предприятия, в котором ему уготована главная роль.
Она хотела уговорить Гамбетту тайно отправиться к Бисмарку, который был обеспокоен тем, как легко Франция поднимается из руин, и вступить с ним в сговор.
Несколько месяцев Генкели обрабатывали своего постоянного гостя. Но тот колебался. Мадам Адам, подозревавшая об их кознях, старалась убедить Гамбетту, что любой шаг навстречу Германии глубоко возмутит французов, которые расценят его как предательство.
В 1877 году графине так и не удалось сдвинуть дело с мертвой точки.
Но в начале 1878 года у нее появился неожиданный союзник — Леони Леон. Именно она в конце концов заставила Гамбетту, инициатора «войны до конца», решиться на диалог с тем, кого во Франции называли Чудовищем.
О роли, которую сыграла в этом деле Леони Леон, достаточно красноречиво свидетельствует следующее письмо:
«23 февраля 1878 года.
Моя дорогая, конечно же, ты должна всегда открыто высказывать свое мнение обо всем, мне это очень нужно, ведь благодаря твоему мудрому контролю я могу лучше оценить собственные взгляды. Твой ум и твой строгий суд вошли в мою жизнь вместе с любовью к тебе, и день ото дня я все больше ценю эту часть наших отношений. Многими самыми смелыми и самыми удачными поступками я обязан тебе, твоему разуму и интуиции. Все происходящее доказывает, что ты умеешь видеть на несколько шагов вперед и что мне не стоит искать иных путей для восстановления и возрождения нашей несчастной и великой страны, кроме тех, которые мы обсуждали с тобой… Не забудь, что в понедельник я весь день свободен. Подари этот день мне! Я буду у тебя утром, назови только удобный для тебя час. Моя любимая, жду встречи с тобой, целую твои ручки, твой навсегда…»