Чтение онлайн

— …Н-да, — протянул он, поворачиваясь к Плетневу и говоря пониженным тоном. — Тут клиническая картина angina pectoris («грудной жабы»), резкого артериосклероза и слабости сердца. Какова профессия пациента?

— Мне запрещено ответить на этот вопрос, коллега.

Немецкий профессор с недоумением посмотрел на лицо русского ученого, хотел сказать что-то резкое, но удержался и только пожал плечами. Получив ответы о питании, отдыхе, курении, вине, возрасте и образе жизни этого «пациента номер 3», Аппингер стал догадываться, что, по всей вероятности, именно этот Сталин и есть настоящий. Но он ничем не показал своей догадки, спросил Плетнева о прошлом пациента, еще раз тщательно с помощью своих хитроумных замысловатых приборов выслушал сердце, тщательно с лупой в руках, сняв громадные очки, осмотрел рентгеновские снимки и молча сел за стол. На этот раз его диагноз был длинен и полон подробностей. Все трое — уже одевшийся пациент, Плетнев и чиновник, молча стояли сбоку, стараясь не мешать знаменитости в его мыслях.

А тот, то опять снимал свои очки, потирал высокий лысый лоб, то снова задумывался. Когда он взялся за ручку, Плетнев, незаметно приблизившись, стал читать своими дальнозоркими старческими глазами строчки, потянувшиеся из-под пера знаменитости. Повинуясь сердитому взгляду «пациента номер 3», чиновник бросил на русского ученого угрожающий взгляд и даже пытался за рукав оттянуть его от стола. Но тот сделал вид, что не понял.

Медицинские фразы, перемешанные с латинскими терминами, лились и лились из-под пера. Но вот появилось слово: «прогноз» [33] и Плетнев еще ближе наклонился над венским коллегой.

Написав еще несколько фраз относительно общей линии в лечении, профессор встал и, кивнув головой интересному с точки зрения врача пациенту, пошел к двери.

— К номеру 4? — коротко спросил он.

Слабая усмешка поползла по тонкому лицу чиновника.

— Именно, профессор. Вот сюда, битте! — ответил он, бережно складывая и пряча в портфель подписанный диагноз. В этот момент пациент кивнул ему головой.

— Когда то, что профессор этот намарал, будет переведено — немедленно принесите мне. Если какая-нибудь живая душа, кроме вас, увидит эти бумаги… То… Понимаете?

— Понимаю, товарищ… пациент, — почтительно ответил чиновник.

Вслушивавшийся в интонации незнакомых русских слов, профессор улыбнулся и уже в благодушном настроении прошел в другую комнату. Там, при виде поднявшегося ему навстречу нового Сталина, он даже не удивился. Но на «номер 4» ушло только несколько минут.

— «Запив» (здоров), — коротко бросил он Плетневу и, как выдрессированное животное, послушно пошел дальше. Последний пациент опять вызвал его врачебный интерес. У него оказался порок сердца в достаточно опасной форме. Профессору доставило особое удовольствие разобраться в тонкой путанице шипящих, глухих звуков сердечных клапанов и потоков струящейся внутри, за покровом из кожи, мышц и костей, крови. Как хороший шахматист перед запутанным положением на доске, профессор ясно понял слабые и сильные стороны сложного процесса, совершающегося в грудной клетке «пациента номер 5». С видимым удовольствием специалиста, разобравшегося в трудном положении, он написал свой очередной диагноз и вопросительно поглядел на чиновника.

— Теперь все, — с чуть заметной улыбкой ответил тот. Профессор с довольным видом направился обратно по полутемным, низким старинным коридорам Кремля в кабинет коменданта. Там, аккуратно сложив свои инструменты и халат, он надел пиджак и с видимым удовольствием протянул руку за своими часами. Протянул и внезапно остановился. Только теперь его глаза прямо встретились с глазами Петерса и немецкий профессор замер с протянутой за своей луковицей рукой. Невыразительное, бледное лицо коменданта было бы незаметным, если бы на нем не сверкали каким-то мертвым, мрачным светом два бесцветных жестоких глаза под белесоватыми бровями. Эти два каких-то пустых глаза сразу приковали профессора и необъяснимая дрожь пробежала по его телу. Ему показалось, что из этих темных впадин к нему поползла какая-то темная, мрачная жуть, какая-то холодная слизь…

Профессор не знал, что до его приезда Сталин категорически запретил Петерсу, коменданту Кремля, смотреть на знатного гостя:

— Ведь ты его до смерти перепугаешь, — смеялся он. Но после осмотра Петерс все же доставил себе удовольствие встретить взгляд немца и испытать силу своих страшных глаз…

Только через несколько секунд Аппингер с трудом оторвал свой взор от немигающих глаз Петерса, опустил в карман часы, несколько растерянно попрощался с Плетневым, молча сел в приготовленную машину и отправился на аэродром.

Уже много недель после, в кругу близких друзей в Вене, рассказывая некоторые подробности своей поездки в Москву, знаменитый профессор, понизив голос, закончил:

— Советской жизни мне не показали, но все, что о ней можно было себе представить, я прекрасно почувствовал, взглянув в глаза того чекиста в Кремле… Вы все. знаете — я старый врач и, как врач, много страшного видал на своем веку. Нервы уже притупились. Но если теперь я ночью, внезапно вздрогнув, просыпаюсь в поту, — это значит, что передо мной опять мелькнули ТЕ страшные глаза…

Директор МХАТ, знаменитый артист Станиславский, крупный старик с львиной гривой седых волос, был в очень плохом настроении. Ему только что позвонили из секретариата НКВД и предупредили, что сейчас в театр явятся двое рабочих, которых НКВД просит всюду пропустить под видом инспекторов пожарной охраны. Попытки Станиславского выяснить причину и цели такого распоряжения остались безрезультатными. Ему ответили коротко и категорически — «в порядке боевого политического задания». Спорить не приходилось. Поэтому, когда к нему в кабинет явилось двое молодых людей, одетых в форму пожарных техников, он молча выдал им пропуска в здание театра и только после того, как за ними закрылась дверь, пожал плечами. Можно было догадаться, что именно сегодня, перед премьерой пьесы «Дни Турбиных», НКВД хочет что-то проверить или в чем-то удостовериться. А может быть и что-то подготовить…

Инспекторы пожарной охраны, пользуясь тем, что днем в театре уже не было репетиций, а возились только декораторы и монтеры сцены, начали систематический обход всех помещений. Оба они надели на правые руки какие-то странные черные перчатки и стали тщательно ощупывать все щели и закоулки, в первую очередь главных лож. При этом осмотре они все время поглядывали на часы-браслеты, прикрепленные на обычном месте — кисти левой руки. Долгое время они молча осматривали закоулок, пока один из них, наконец, не издал восклицания, глядя на свои часы. Другой мигом присоединился к товарищу и оба они, глядя пристально на стрелки, стали протягивать свои руки во все углы одной из лож. Наконец, один из инспекторов с торжеством вытащил из-под ковра в углу какой-то сверток. В нем оказалась завернутая в бумагу пачка гвоздей. Находка была небрежно брошена на старое место и осмотр продолжался.

«Пожарные инспекторы» были сотрудниками НКВД по отделу охраны вождей. Оба были снабжены новыми, только что усовершенствованными приборами, позволявшими открывать присутствие металлических предметов путем особого рода уловителей. Черная перчатка на правой руке была снабжена тонкой сетью особых металлических электродов. Портативные батареи были размещены незаметно в разных карманах. На левой руке у каждого не часы, а прибор, определяющий близость металла. Сложный аппарат, устроенный на принципе использования электромагнитных излучений и отталкиваний, позволял фиксировать путем колебания стрелки близость и направление металлических вещей. Именно таким способом можно было обнаружить спрятанное, где угодно, оружие, бомбу, адскую машину и даже кинжал. Правая рука такого «инспектора» могла без всякого подозрения, как своеобразная антенна, приблизиться к подозрительному месту или человеку, а предательская стрелка на левой руке отмечала наличие, близость, направление и даже величину металлического предмета.