Чтение онлайн

Открыв утром глаза, беглец удивился, почему вокруг всё было жёлто-красным. И голова болела так немилосердно, что тиканье часов где-то рядом било молоточками по черепу. Что это с ним? И почему так жарко, у него что, температура? Это, наверное, из-за красного ковра на стене, оранжевого покрывала, жёлтого света через занавески. А Толя где? Он должен всё объяснить. Ну да, уже не можешь обойтись без вертолётчика, нянька нужна. Но встать-то он должен сам, только встать не получилось. С трудом приподнявшись на локте, он тут же рухнул навзничь. Откуда такое состояние?

И сознание тут же услужливо предложило картинку: жёлтая миска, в миске теплая водка с размокшим хлебом… А дальше — ничего, будто обрезало. Он что, так и спал в спортивных брюках, где джинсы? Джинсы висели неподалёку на стуле, он протянул руку и чуть не сверзился на пол: голова, тяжёлая как котёл, полный воды, потянула вниз. Пришлось снова откинуться на подушку и переждать приступ слабости. Господи, отчего так плохо? И, будто в ответ, услышал над собой бодрый голос:

— Ну як воно? Шо, Колюня, поганенько? — И пришлось открыть глаза. Над ним нависло оранжевое Толино лицо. — Давай коньячку, а? — скалил зубы Толя, со вчерашнего дня ставший майором. Блестели насмешливые глаза, блестела, колыхаясь, цепочка на шее. — Трошки, грамульку, сразу лэгшэ будэ!

— Ммм… Ты… с ума сошел!.. Мы что… вчера… надрались?

— Надрались, надрались. Ты знаешь, скоко натикало? Уже без пяти двенадцать. Вставай! Экипаж дожидается! Пароход белый, беленький, чёрный дым над трубой! «Заря» в рейс идет!

— Точно? — не верилось беглецу да и сил радоваться не было. Какое, чёрт возьми, сегодня число? — Давай… включим телевизор… там… скоро новости…

— Ну, никак я тебя от этой отравы не отучу. Какие новости! Надо в норму прийти, подхарчиться, до Сретенска добраться и быть в первых рядах на посадку… Задача понятна? Вставай! — потянул Толя за руку.

И когда он, покачиваясь, встал на ноги, подтолкнул его к проему за занавеской, потом ещё к одной двери и через веранду вывел на крыльцо. Он даже самостоятельно сделал несколько шагов, но когда раз-другой ткнулся в майорскую спину, тот, обняв за плечи, повёл рядом с собой. Повёл в баню, где была теплая вода, чистые носки, и ещё пахло распаренными берёзовыми вениками. Он кое-как вымылся и даже смог поелозить по щекам бритвой, а потом попросил поправить затылок. У майора был стриженный, аккуратный, как по ниточке, захотелось такого же. А Толя вдруг загорелся и вовсе подстричь компаньона.

— Ножницами, что ли? — закапризничал тот.

— Какой ножницами? Ты в руках шо держишь? Аккумуляторный «Филипс»! Так у этого Фили и насадочка есть. Я токо сниму по бокам, а на темечке оставлю, будешь с чубчиком, уже можно перья и на пробор зачёсывать. Эх, не сообразили раньше, надо тебе было и бачки оставить!

— Ну да, мне… для полного счастья… только ба… бакенбард и не хватает, — бурчал подопечный, но голову подставил: пусть стрижёт. Оказывается, вертолетчик ещё и парикмахер! И, закрыв глаза, послушно наклонял голову то в одну, то в другую сторону, с трудом пережидая окончание процедуры. А когда благодетель поднёс зеркало, только и смог рассмотреть, что солдатский ёжик на своей башке. Фельдфебель!

— Вот, теперь у тебя вид настоящего офицера: чисто выбрит, слегка пьян, но после вчерашнего приходится дышать в сторону! — оценил свою работу цирюльник.

— Ты… ты что… вчера специально… напоил? — дыша в сторону, спросил лейтенант. — Сволочь ты, майор!

— Ага! Привык ко всему специальному, теперь рядом с тобой и чихнуть низзя, скажешь: ой, отравить хотят… Я ж такой самый был, токо у меня практика, а ты всё отлынивал, — стал объясняться вертолётчик, но тут же, заметив непорядок, потребовал:

— Ты это… застегни, застегни штанцы, а то птенчик выпадет! — и, положив руку на плечо, повёл назад, в дом.

— У меня… такое впечатление… ты меня… как… как… Абеля ведёшь… к мосту для обмена… А Пауэрс… Где Пауэрс? — спотыкаясь, бормотал ведомый.

— А этот, засранец, как всегда опаздывает, — рассмеялся майор и крепче сжал плечо лейтенанта.

И скоро тот увидел себя на веранде, на краешке лавки, умытого, стриженного — и никакого. И всё не мог взять в толк, отчего так суетятся и Василий Матвеевич и Толя. Похоже, что-то искали, кажется, чьи-то зубы. Почему зубы, зачем зубы, силился понять он.

— Ну, кто так разоружается, до самых зубов? Дед, совсем не помнишь, на какую полку их положил? — веселился майор.

— Доживёшь до моих годов… натирает же, зараза, — посмеивался и сам Василий Матвеевич. Протез скоро нашёлся, и у старика сразу сделалось другое лицо, и Толя стал толкать компаньона по лавке: подвинься. На столе была уже выставлена еда: жёлто-зелёная яичница, жареная колбаса… Как это можно есть, как вообще можно есть, когда так мутит. Хорошо, на него не обращают внимания, и старик и майор были заняты каким-то своим разговором:

— …Не, Толик, до тебя не поеду! Ты жить один не будешь, оженишься… Да места в доме, хоть конем играй! И лесок рядом, будешь по грибы ходить… Толя, я уже усе продумал, деньги тебе на книжку переведу, не махай руками, не махай. Я точно буду знать, што не забудешь, похоронишь, как следовает… Ну, шо ты её торопишь, а?.. Ты слухай, не перебивай! Смертное там, у шкафу, ещё Фоминишна всё готовила… Дед, ну, если собираешься умирать, так надо ехать, там и кладбище недалеко, ляжешь рядом с Сашком… Оно бы и хорошо, тольки старуху жалко, одна останется…

И тут ничего не понятно. О каких похоронах шла речь? Кто-то умер? И кто, куда, кого зовет? Но тут в разговоре образовалась пауза, и он осторожно спросил:

— Мы не сильно вчера шумели? — Должны же ему рассказать, что было прошлым вечером.

— Ежели што и было, то я не слыхал, — отозвался старик. — Но Толик тебя, Николай, с веранды у комнаты на руках перенёс.

«Меня? На руках?» — опешил беглец и, заметив сбоку майорскую ухмылку, покрылся испариной. Выходит, всё было куда хуже, чем он предполагал.