Чтение онлайн

Из горячих блюд чаще всего подавалась уха. Распутин ел ее особым манером: крошил в нее хлеб большими кусками, затем угощал этими кусками с рук наиболее почитаемых гостей. Было счастьем получить такой кусок из рук божественного старца. Но особенной любовью его пользовались сухари из черного хлеба. Он охотно угощал ими всех направо и налево. Сам громко хрумкал, хрумкали рядом с ним министры и генералы.

— Ну как?.. — время от времени справлялся у них Распутин, посверкивая насмешливо глазами. — Сподобились, голуби мои…

— Сподобились, — подобострастно отвечали именитые гости. — Дай Бог тебе здоровья, Григорий Ефимович…

— То-то!..»

«Когда все расходились, и он оставался один или с кем-нибудь из особо приближенных собутыльников, он мог рассуждать до поздней ночи, а то и до утра. При этом поглощал мадеру бутылка за бутылкой. Иногда за такой беседой он выпивал до двадцати бутылок. И не пьянел. Только становился красноречивее. Его откровения повергали в ужас даже племянниц Нюру и Катю, живших у него вместо прислуги.

— …Нельзя, — поучительным тоном говорил он собеседнику, нависнув над столешницей кудлатой своей головой, — кажен человек — есть божье творение. Бог сотворил людей по своему подобию. А потому в кажном человеке есть частица Бога. Творя чад своих, он награждал людей мучениями и радостями бытия. И в прихоти, и в похоти — мы движимы божьей волей. Кажному свое — Богу — богово, кесарю — кесарево… Давеча припожаловала ко мне княгиня (имярек) — мужа ейного за решетку кинули. Вишь ты, агитацию против яво, против Папы, проводил. Раздела России им захотелося. Вот тут, — он указал на диван, — мы с ей и сотворили молитву. Так себе бабенка. Пустяшная особа — одни косточки. Но горяча, горяча. И ласковая. Белотелая, будто из молока. Приятственная в обращении. А как в охоту вошла — так и ну визжать и кусаться… Эт — та ни к чему. А мне што, мне раз плюнуть вызволить ее мужичонку-то. Как же! Люди должны жить рука об руку, помогать друг другу…

Иногда он не спал совсем после ночного кутежа. Но утром, как ни в чем ни бывало, что называется, ни в одном глазу, он выходил к толпе просителей. Их к этому времени собиралось огромное число. Он низко кланялся им и говорил обычные слова: «Вы пришли все ко мне просить помощи. Я всем помогу».

И помогал.

Арон Симанович свидетельствует: «Для Распутина было решающим то, что просители нуждались в его помощи. Он помогал всегда, если только было возможно…» «От природы он имел доброе сердце».

По версии Симановича, он познакомился с Распутиным еще в Киеве, задолго до появления старца в Петербурге. Как, при каких обстоятельствах, он не пишет. Такое свидетельство — скорее расчет, чем правда. Потому что в Киеве Распугни пробыл совсем немного времени и жил в Михайловском монастыре, где Симанович не мог появиться. А вот в Петрограде они встретились случайно у княгини Орбелиани. Потом часто виделись у Вырубовой. Это был период жизни Симановича, когда он изо всех сил старался закрепиться в столице посредством выгодных знакомств и коммерческих сделок. С Вырубовой к тому времени у Симановича уже сложились хорошие отношения. Настолько хорошие, что она даже советовалась с ним относительно Распутина:

«— Какое на вас производит впечатление старец?

— Сказать пока не могу. Но чувствуется, что он ценит хорошие отношения. И готов услужить. (Если б он знал его давно, еще в Киеве, ответ его был бы определеннее и полнее. — В. Р.).

— Но его упорно навязывают черногорские девицы. (Вырубова имела в виду великих княгинь Анастасию и Милицу. — В. Р.). А они, как ты знаешь, заодно с императрицей — матерью».

И тут ловкий и дальновидный Симанович предложил первой фрейлине перехватить старца у черногорок. С этого момента между ними начались уже доверительные отношения, которые продолжались до самой смерти старца.

Много! Много выгодных дел провернул Арон Симанович через первую фрейлину Ея Величества. Не бескорыстно, конечно, помогала она. Симанович и еврейская община буквально осыпали ее золотом и драгоценностями. Потом, правда, они же устроят ей «веселую» жизнь, когда придут к власти. А пока Вырубова и Распутин были в полном фаворе, как при дворе, так и у противной стороны — у еврейской общины.

По этому поводу сам Симанович свидетельствует: «Мне на руку сыграло то обстоятельство, что Распутин не имел никакого понятия о финансовой стороне существования и очень неохотно занимался финансовыми вопросами. Неоднократно в своей прошедшей жизни ему приходилось попрошайничать, проживать бесплатно в монастырях, монастырских гостиницах или у зажиточных крестьян. Будущность его интересовала мало. Он был вообще человеком беспечным и жил настоящим днем. Царский двор заботился о нем в Петербурге, но он оставался в столице беспомощным и чужим. Несмотря на свою близость к цар ской семье, он оставался одиноким. Его могучий и чувственный темперамент требовал сильных и возбуждающих переживаний. Он любил вино, женщин, музыку, танцы и продолжительные разговоры с близкими людьми. В царском дворе он ничего этого не имел. Во дворце велась совершенно особая жизнь…»

И далее:

«…его личная жизнь была беспорядочна, и он был не в состоянии завести налаженный домашний очаг. Вначале он жил на случайные подачки царя. Здесь ему потребовалась моя помощь, и это было основой дружбы.

Я принял на себя хлопоты о его материальном благополучии, и Распутин был очень рад, что освобождался от этих забот. Вскоре я сделался для него незаменимым. Я заботился о всех мелочах и нуждах его ежедневной жизни. Мой опыт и мое знакомство со столичными условиями ему импонировали. Я помогал ему ориентироваться в Петербурге. Многое было для него ново — и он привыкал постепенно руководствоваться во всем моими советами. Таким образом я сделался его секретарем, ментором, управляющим, защитником. В результате Распутин без меня не принимал ничего важного. Я посвящался во все его дела и тайны. В случаях непослушания мне приходилось на него частенько покрикивать, после чего Распутин вел себя, как провинившийся школьник. Общественность об этом ничего не знала, и все были только уверены, что благодаря Распутину мне представляется возможность провести у царя, царицы, министров и прочих власть имущих сановников почти все, что я желаю».

В этот вечер Симанович застал дома «общество».

Ему не сразу открыли дверь. Пока он стоял под дверью, слышал внутри какую-то возню, женский визг и сопение. Позвонил вторично. Какой-то парень открыл, взглянул на него безразлично и ринулся в темный угол коридора дожимать толстую деваху.

Длинный коридор был слабо освещен. Вдоль стены, под вешалкой для верхней одежды, завешенной цветастым ситцем, стояло с полдюжины пар чьих-то калош. (Похоже, гости!). Открылась светом боковая дверь в квартиру, где теперь Симанович снимал комнату — попросторнее и по светлее, да и меблированную неплохо. Выглянула хозяйка. Выглянула и исчезла. А в дверях появился маленький бри тоголовый мужчина, чисто одетый, в белой рубашке и в лакированных штиблетах. Пока Симанович снимал ботинки, тот с живостью наблюдал за ним. А Симанович поймал себя на мысли, что где-то видел этого мужчину. Где-то он видел этого еврея среди многочисленных родственников жены. Тот отступил от двери, галантно пропуская Симановича впереди себя.

За столом сидели две молоденькие девушки, сын хозяйки Бориска и мужчина, по виду раввин. Хозяйка, по случаю в нарядном платье, представила гостей:

— Твои родственники, Арон Самуилович. Из Москвы.

— Не все, — поправил ее Бориска. — Этот еврей — рудогайский раввин, — указал он на пожилого в черной бархатной ермолке. — Ему переночевать негде…

— Очень рад. Шелом — алейхем, ребе, — поклонился раввину Симанович, удивляясь про себя, что ему представили родственников, которых он видит впервые.

От двери подошел к столу бритоголовый. Симанович взглянул на него, досадуя, что так и не вспомнил, как его зовут. Однако протянул руку. Тог вдруг не подал. Объяснил:

— Я как раз руки мыть собрался. А там кто-то… — и он вышел в коридор.

Симановича усадили на диван напротив девушек. Одна круглолицая и прьнцастая; другая изящная и волоокая. Очень симпатичная! Типичная еврейка.

— Соня, — представилась симпатичная, слегка приподнявшись и склонив головку.

— Роза, — представилась прыщастая, чему-то усмехнулась и потянулась к тарелке с капустой. — Мы тут чай пьем, вас ждем.