Чтение онлайн

Вернулся бритоголовый родственник, которого Соня назвала дядей Мишей. Он сел за стол, налил Симановичу чай и сказал:

— Мы тут до вашего прихода спорили: кто победит в этой чертовой войне с японцами? Я за японцев, а вот они, — он указал на девушек, — за Россию.

— Почему за Японию? — удивился Симанович, отпивая из стакана.

— Я не то чтобы за японцев. Но у них техника…

— А вы почему за Россию? — обратился он к девушкам.

— Потому что мы живем в России! — почти в один голос ответили девушки. Бориска при этом желчно хмыкнул.

— А ты помолчи! — прикрикнула на него Руфина.

— У нас дух патриотизма, — добавила Соня.

— Хме! — поперхнулся чаем дядя Миша. — А почему ты думаешь, что японцы не патриоты? И еще я вам скажу — у них больше ума.

— Ну, что касается ума, — заговорил молчавший до этого ребе, — то Россия всех за пояс заткнет. У нас же Гришка Распутин! — Он повел глазами в сторону Симановича. Симанович опустил глаза, стараясь не показать своего неудовольствия намеком ребе. За столом установилась смущенная тишина. Хитрый ребе вдруг добавил:

— Алиса его поддерживает…

— Не понимаю, при чем здесь Алиса?! — заметила Руфина, наливая чай в блюдце. — Не она, а царь правит страной и делами.

— Ну нет! — вдруг яростно взвился дядя Миша, будто его ужалили. — Я утверждаю, что не царь, а именно она вместе с Распутиным правят. И наставляют царю рога… Об этом все говорят.

Девушки стыдливо прыснули в ладошки.

— А вот это брехни! — тихо, но твердо сказал Симанович, взглянув укоризненно на ребе. — Все это досужая болтовня недобрых людей… — Симанович говорил и удивлялся своей дерзости перед священнослужителем. Но он знал, что к его словам сейчас прислушиваются остро, чтобы руководствоваться ими и передать другим.

— Ну а чего ему позволяют крутиться там, во дворце? — не сдавался ребе. И его активно поддержал дядя Миша, кивая головой.

— Кто его знает? — уклончиво ответил Симанович. — Может, через него царь и царица как бы благоволят к народу…

Сначала к слову:

Теперь идеалистам — марксистам надо смириться с тем, что борьба людей за равноправие потерпела сокрушительное поражение. Очевидно, равенство было, есть и останется навсегда розовой мечтой человечества. Социалистические фантазии не прижились даже в результате упорного длительного культивирования их на российской почве. После семидесятилетнего принудительного равенства, свободы и счастья народы вдруг ринулись с жадностью натерпевшихся проявлять свое Я. Разделяться на богатых и бедных, сильных и слабых, добрых и злых, созидающих и разрушающих, хитрых и простаков, ловких и неуклюжих, жадных и бескорыстных… С дикой, обескураживающей откровенностью. Что это? Безумие? Очередная ступень деградации? А может, это естественное стремление человека быть самим собой? Быть личностью? Неважно какой. Может, неугодной обществу. Лишь бы не тем, что составляет серую безликую массу.

Социалистическая эпоха, преследуя благородную цель, — сделать всех людей счастливыми, — ухитрилась испохабить идею так, что многие возненавидели ее. Почему? Да все потому же — глашатаи равенства, находясь у власти, не выдержали, сорвались и погорели на всяческих привилегиях, надуманных и присвоенных себе. Идея равенства и свободы оказалась ложной. Возобладал извечный порок человека: «Бери, что плохо лежит». Только курица гребет от себя.

Мыслители утверждают, что бездомному бродяжке нравится быть бездомным бродяжкой; алкоголику — алкоголиком, проститутке — проституткой…

Исходя из этого естественного стремления каждого быть тем, кем ему нравится быть, а не частичкой общей массы, очевидно, и вытекает глобальное стремление общества людей делиться на слои и социальные группы. Каждый человек — есть то, чем создал его Бог. Есть «Божье древо», как у Бунина Яков Нечаев. Он, «черный человек», так рассуждает: «Бог и колосьев не сравнял».

Разделение общества так же естественно, как деление клетки. Оно не может существовать без деления. Деление — есть обновление. Этот естественный процесс настиг-таки, казалось, единый организм социалистической системы. СССР казался неделимым и несокрушимым. Но был разрушен изнутри естественным напором стремления к делению. А почему? Потому что идея, создавшая на время единое целое, устремилась к своей противоположности. Под напором сил деления. В едином целом, условно назовем его «Мы», заключенном в оболочку идеи, со временем все четче и явственней стало звучать эгоистическое «Я». «Я и мои потребности». Свобода одних постепенно оборачивалась кабалой для других, равенство одних — вопиющим неравенством других, счастье власть имущих строилось на несчастье простых людей. Эгоизм своего «Я» стал религией социализма. Эгоистическое «Я» становилось тем, чем было до социалистического строя. И при этом ужасно гипертрофированным. Если до революции эгоизм своего «Я» исповедовала небольшая кучка родовитых дворян, то при социализме, когда блага распределялись все же и по горизонтали, в условиях сравнительно всеобщего благосостояния, число людей, исповедующих свое эгоистическое «Я», неизмеримо возросло. Какой-нибудь директор бани, имея квартиру, обставленную мебелью, приличную зарплату, автомобиль, дачу… естественно, хотел иметь еще что-то. Положим, иномарку. Или квартиру больших размеров. Или импортную мебель. Любовницу, наконец. А заимев вышеперечисленное, он хотел еще что-то. И до бесконечности. Имея — еще иметь! И неважно какими средствами. Таков закон устремлений освобожденного человека. Это и породило тот распирающий момент, который изнугри подорвал социализм. И теперь, когда рушится все и вся, а люди безмолвствуют и равнодушно взирают на все это, я не решусь обвинить народ, как это делают некоторые. Я думаю, надо быть поосторожнее с идеями, прежде чем «примерять» их на общество. Общество не виновато, если больные душой и умом вожди не соизмеряют подчас свои идеи с возможностями, желаниями и естественными склонностями людей. Идеи их часто и густо идут вразрез естества человеческого. Некоторые горячие головы, чтобы прослыть оригиналами, напридумывают черт знает что. И находятся миссионеры, которые огнем и мечом внедряют эти идеи. Потом столетие, два спустя или и того меньше — всего семьдесят лет — оказывается, что это была блажь параноика. Как идеи Карла Маркса и Фридриха Энгельса об уничтожении частной собственности, религии и семьи. Надо же додуматься до такого абсурда! Однако человечество клюнуло на эту тухлую наживку. Во многих странах она стала господствующей. Противникам этой идеи стали отрывать головы. И вот теперь настало, кажется, отрезвление. Теперь попробуйте вы сунуться к народу с этой идеей. Хотя кричат еще, и долго, видимо, будут еще кричать сторонники марксизма. Но я спрашиваю вас, сторонники, что изменилось в человеке к лучшему в результате этого кровавого эксперимента в России по Карлу Марксу? Что-то, конечно, изменилось. Но не благодаря этому учению, а скорее вопреки. Просто в силу развития общества, науки и техники. Естественные склонности людей не претерпели каких-либо существенных изменений. Каждый человек являет собой, как и прежде, бескорыстие, либо жадность, либо добродетель, либо зло. И в этих своих естественных ипостасях он хочет быть таким, каков он есть. Идею естества не перешибить никакими другими идеями. А если кому и удается на время, то человек становится просто античеловеком. И тяготится этим своим состоянием до тех пор, пока не скинет с себя эту личину.

Тем не менее, идеи в миру не переводятся. И, наверное, никогда не переведутся. Очевидно, потребность в идее — тоже естественная потребность человека. И чем ближе она к доброму началу, тем живучее. Например, православие. Оно отворяет шлюзы лучших устремлений человека. Самим Богом данных.

Понимая это, творцы Главной Книги, или, как теперь ее называют, Суперкниги, и записали одним из основополагающих постулатов Библии: «Богу — богово, кесарю — кесарево». То есть, каждому свое.

Предки наши несоциалистического происхождения почитывали Библию, понимали кое-что в жизни, разбирались в людях. И не случайно в жизни и в сознании людей внедрились такие понятия и определения, как чернь, холопы, быдло. Тогда еще люди имели смелость называть вещи своими именами.

Люди с темной беспросветной душой — это не досужие выдумки социальной верхушки. Холоп действительно ничего другого не знал и знать не хотел, кроме раболепного преклонения перед барином. «Вот приедет барин — барин нас рассудит». Холоп почти не задумывался над жизнью, и это было состоянием его души. За него думает барин. Ну а быдло — это категория людей, которая на грани скотства. Они покорно и бессловесно выполняют волю другого человека, стоящего над ними. Хотя и здесь, как и во всем на свете, бывают, и довольно часто, исключения из правил. И среди черни рождаются люди высокого полета, мыслители.

После революции в 1917 году вожди наши, отлично сознавая, что «рожденный ползать летать не может», хитренько собрали в кучу все категории низших слоев общества и назвали их высокопарно и в то же время брезгливопрезрительно — народные массы. Для того, чтоб они, эти народные массы, не спохватились и не обиделись, не раскусили суть такого унизительного названия, им приляпали решающую роль в истории человечества. И они, воодушевленные своей декларативной ролью в истории, начали строить социализм. С коллективизацией, индустриализацией и химизацией. Дошли почти до «развитого». Потом до социализма с «человеческим лицом». И даже до того, что на XX съезде КПСС «Наш» Никита Сергеевич провозгласил: «Нынешнее поколение будет жить при коммунизме!» Заметим себе вскользь, провозгласили это не народные массы, историческая роль которых была «научно обоснована» как решающая, а гланд партии и государства. Придумавши это у себя в кабинете. Обласканный и обкормленный всеми мыслимыми и немыслимыми социальными благами и привилегиями. А до него был Сталин, который много разных дел наделал, в том числе и ужасных. И все именем народа. А народ понятия не имел, что он там творит его именем. Куда деваются миллионы и миллионы людей из этой самой народной массы, которая имеет, якобы, решающее значение в истории. Они знали одно — выполнять предначертания великого кормчего. Так чем же они, эти народные массы, жившие в неведении, лжи и лицемерии, — не чернь, исповедовавшая одно — страх и труд? Да еще прославление отца и учителя всех времен и народов. Чем не быдло? А «великий кормчий» считал свой народ навозом, не более. И создал для выражения своей признательности ему своеобразную государственную гильотину — репрессивный аппарат, при помощи которого казнил поодиночке и тысячами. Без суда и следствия.

Страшно об этом думать и говорить. Но приходится. Доколе же русский народ будет терпеть унижения и издевательства над собой?! Когда же он усвоит уроки истории и станет действительно решающей силой? Тысячи лет влачит он жалкое существование на дне истории в ожидании лучшей доли, а его на плаху. Тысячи лет он тянется к людям с раскрытыми для объятий руками, а его распинают на кресте. Тысячи лет цари и чиновники предаются разгулам и разной чертовщине. Дошли до распутинщины. А низы русской социальной пирамиды, под тяжестью налогов и дармового труда масс на благо всевозрастающих потребностей вельможных персон, копошились и копошатся в грязи и ничтожестве. И как там в Питере аукнется, так в России и откликнется. Как в Питере процветают блеск и нищета, так процветают и во всей России. Кто-то жиреет, а кто-то задыхается в дерьме. Господа и чернь. Холопы, бы/ую, хамье.

Эти люди вряд ли когда задумывались о своем таком положении. Они привыкли, что за них думают другие. И когда пришла партия освобождения труда, они не стали думать, какое — такое «освобождение» они затеяли? Будто чувствовали, что хрен редьки не слаще. Так оно и вышло. Даже похлеще, чем при царе — батюшке. Но тот хоть свой был, русский.

Свидетельствует Владимир Алексеевич Гиляровский (дядя Гиляй). Москва. Начало XX века.

«Хитровка.

Хитров рынок почему-то в моем воображении рисовался Лондоном, которого я никогда не видел. Лондон мне всегда представлялся самым туманным местом в Европе, а Хитров рынок, несомненно, самым 'гуманным местом в Москве.