Загубленная жизнь Евы Браун
Шрифт:
Непоколебимая преданность Евы и ее вера в Гитлера — некогда разделяемые пятьюдесятью миллионами немцев — способствовали тому, что он все больше нуждался в ней. Самые близкие к нему люди замечали, что он испытывал к Еве Браун нечто гораздо большее, чем просто привязанность. Как любая нормальная пара, они тосковали друг без друга в разлуке и утешали друг друга, находясь рядом. Внутри загадочного круга их отношений Ева зависела от него в плане насущных благ и удобств, но и он не меньше полагался на нее, на ее неизменную поддержку. Диктатор, психопат, душегуб… да, Гитлер был таков, но, кроме того, жаждал любви. А по-настоящему любили его только Ева и Блонди.
Четырнадцатого июля 1944 года Гитлер покинул Бергхоф навсегда. Он как будто чувствовал, что больше не вернется в Оберзальцберг. В день отъезда он медленно обошел комнаты, внимательно рассматривая свои любимые картины и вещи, отмахиваясь от всякого, кто пытался сопровождать его. Он попрощался с Евой — в глубине души они, верно, боялись, что видятся в последний раз — и вернулся наличном самолете в «Волчье логово».
Ева — как всегда, когда Гитлер был не с ней, — бесцельно бродила по дому, ощущая себя покинутой, подавленной.
Гретль, ее неразлучная тень на протяжении долгих лет, стала теперь замужней женщиной и уехала из Бергхофа, чтобы не расставаться с мужем. Ильзе в 1938 году вышла замуж за адвоката по фамилии Гофштеттер, с которым познакомилась в Берлине. Брак не сложился, и они развелись, но в 1944 году Ильзе снова вышла замуж и уехала жить в Бреслау [29] . Ева тосковала и беспокоилась, ненадолго утешаясь звонками любимого. О чем они могли говорить?
Не о войне, особенно когда она так скверно оборачивалась для Германии, а светских бесед Гитлер никогда не вел. Они обменивались успокаивающими, ласковыми банальностями: он убеждался, что она в безопасности, она справлялась о его здоровье — ночь за ночью тот же искусственный диалог. Она волновалась за него, он волновался за нее, но, чтобы сказать об этом, много времени не требуется. Без сомнения, она говорила, что любит его и скучает по нему.
29
Теперь Вроцлав (Польша).
Больше всего Ева жаждала его присутствия, но когда он находился далеко, ей нужен был кто-то, кто утешал и развлекал бы ее, восхищался ее платьями и прической, сопровождал ее в долгих ежедневных прогулках по окрестностям Бергхофа. Союзник, которому можно пожаловаться на язвительных матрон, рассказать о кознях Бормана, признаться в недоверии к доктору Мореллю и его вечным пилюлям. Конечно, у Евы все еще были любимые собачки, черные скотчтерьеры Штази и Негус. Они десять лет следовали за ней по пятам, выдерживали с ней утомительные походы по горным тропинкам и лаяли на ее портниху фрейлейн Хайзе, когда та приезжала из Берлина с новыми платьями. Но тогда как хозяйка могла говорить и говорила с собаками, они не умели отвечать ей. Круглые сутки находясь под наблюдением, подчинив свою жизнь капризам и приказам человека, скрывающего ее существование от внешнего мира и в то же время следящего за каждым ее движением, Ева понимала, что мало кому может доверять. Герта и ее маленькие дочки гостили в своей небольшой квартире по соседству. Большую часть лета они провели, гуляя по горам, купаясь в озере и наслаждаясь куда лучшей едой, чем продуктовые пайки в Мюнхене, но в любой момент муж Герты Эрвин мог получить увольнительную, и она тут же понеслась бы к нему. К тому же в основном она была занята детьми, и Ева снова оказывалась на втором месте.
Тут-то она и вспомнила о молодой кузине, которой помогла осознать свое женское начало в июле 1940 года, когда шестнадцатилетняя Гертрауд Винклер, единственная дочь сестры Фанни Паулы, провела часть летних каникул с ней и Гретль в домике на Вассербургерштрассе. Тогда война не продолжалась еще и года, на Мюнхен еще не сыпались бомбы, тетры и кинотеатры были открыты (для всех, кроме евреев), и в целом настроение царило приподнятое. К июлю 1944 года все изменилось, но Гертрауд вполне могла вырасти, стать умной, живой молодой женщиной, которая поделилась бы с Евой новостями о семье и внешнем мире. А Ева в ответ могла бы наставлять свою простушку-кузину, учить ее всяким тонкостям в нарядах и косметике, превратить ее в элегантную даму. Из нее вышла бы идеальная компаньонка.
Гертрауд Вейскер, урожденной Винклер, сейчас немного за восемьдесят. (Еве, будь она жива, в 2006 году исполнилось бы девяносто четыре.) Гертрауд родилась в августе 1923 года. Она единственный ребенок Паулы (одной из пяти дочерей Кронбургер) и Андреаса Винклера, так что приходится племянницей Фанни и двоюродной сестрой Еве. Йозефа — их с Евой общая бабушка. Только Ева знала и любила ее, а Гертрауд почти не помнит, поскольку ей было всего четыре года, когда Йозефа умерла. Фрау Вейскер, ее трое детей и их дети — последние живые потомки семьи Кронбургер, и Гертрауд, как никто другой, способна поведать о связанном тесными узами клане, внутри которого они с Евой выросли. Однако в сороковые годы, когда родство с Евой Браун считалось позорным и неприличным, перед помолвкой она обещала своему жениху хранить в тайне эти отношения и молчала пятьдесят лет. Но после смерти мужа кузина, годами слышавшая, как Еву очерняют и поносят, как ее изображают безнравственной, жестокосердной женщиной, твердо решила в точности восстановить историю семьи.
Рассказывая в 1998 году о том далеком лете, Гертрауд вспоминает:
Как раз тогда Ева по совету тети Фанни пригласила меня в гости. Вскоре после свадьбы Гретль в июне 1944 года она позвонила мне домой, предложила приехать и пожить у нее, хотя с детства мы почти и не виделись. За последние четыре года мы не встречались, но все еще переписывались, так почему бы и нет? Еве пришлось собраться с духом, чтобы позвонить нам. Она хотела обсудить с моим отцом два вопроса. Во-первых, она предложила ему свой дом на Вассербургерштрассе, № 12, всего за 30 тысяч рейхсмарок — сущие гроши! Отец и слушать не пожелал, сказав: «Ни за что я не куплю дом у Гитлера!»
Ева пробовала уговаривать его, объясняя, что дом записан на ее имя, а не Гитлера. Но он остался непреклонен, о чем я очень жалела, А потом, несмотря на его отказ, она спросила, можно ли мне погостить у нее. Первая реакция была проста и однозначна: «Исключено!»
Это стоило мне немалых ухищрений и слез, но в конце концов мне разрешили поехать. «Только в Мюнхен, никакого Оберзальцберга!» — подчеркнула моя мать.
Семья Винклер твердо придерживалась антинацистских взглядов, и Гертрауд росла политически ориентированной. Для нее Гитлер был обманщиком, которого ненавидел ее отец, состоявший в тайной оппозиции, хотя непокорность чуть не стоила ему жизни. Как они могли воспользоваться гостеприимством этого человека, принесшего Германии столько бед?
Как и вся семья, мой отец считал отношения Евы с диктатором чудовищными. Гитлера и так-то не одобряли, а уж тем более теперь, когда она, член семьи, больше не разделяла их позицию и вступила в связь с ним — в греховную и незаконную связь к тому же. И вот мне предстоит погрузиться в эту политическую и моральную трясину — мне, впечатлительной молодой девушке, восприимчивой к любого рода влиянию!
Гертрауд заявляет, что в Мюнхене у нее не осталось выбора. Ей пришлось нарушить запрет матери и отправиться под охраной с мюнхенского вокзала в Оберзальцберг.
Но когда я приехала в Мюнхен, стало ясно, что мне придется продолжить путь, что в городе меня никто не ждет. По громкоговорителю объявили, что мне следует обратиться к кому-то в Хольцкирхене, на выходе с вокзала. Там меня встретил молодой солдат, который приветствовал меня, поднеся руку к козырьку, и сообщил, что отвезет меня в Оберзальцберг, где меня ждет кузина. Что мне оставалось делать? Развернуться и уехать, как трусихе, так и не повидав Еву? Я села в машину, но всю дорогу от Мюнхена до Берхтесгадена колебалась: остановить водителя или подавить угрызения совести? Я выбрала второе.
Шесть десятилетий спустя Гертрауд призналась: «Мне до сих пор стыдно за то, что я ослушалась отца».
Визит в Бергхоф начался неприятно. Весь персонал в Оберзальцберге и его окрестностях обязан был иметь при себе еженедельно обновляемый пропуск, подписанный Борманом или Раттенхубером. Отдельный пропуск требовался, чтобы пройти на Фюрерштрассе (улицу, где стоял большой дом Гитлера), его выдавали на восьмом караульном посту. Неприветливая, надо думать, получилась встреча. Гертрауд описывает чувство унижения от «беспардонности» эсэсовцев, копавшихся в ее багаже, пока не появилась какая-то добродушная женщина, которая повела ее вверх по лестнице в Бергхоф. Выяснилось, что фрейлейн Браун ушла купаться на озеро. Гертрауд пришлось ждать. Спустя какое-то время впорхнула Ева, загорелая и веселая, бросилась здороваться с кузиной и знакомить ее с Гертой Шнайдер и ее дочками. (Значит, она все-таки была не одна в Бергхофе.)
Гертрауд не слишком изменилась за четыре года, прошедшие с их последней встречи. В двадцать один год она оставалась так наивна, что, несмотря на посещение школы для мальчиков, понятия не имела о житейских делах. «Моя жизнь была целиком посвящена учебе — с молодыми людьми меня ничто не связывало. Подобные вещи не представляли для меня интереса. Честное слово, мне даже любопытно не было — а если бы и было, кого мне спрашивать? Я бы постеснялась». По сей день она иногда отрицает, что Ева была любовницей Гитлера, утверждая: «Это скорее походило на отношения отца и дочери». Впрочем, на том этапе секс играл для них незначительную роль, а то и вовсе никакой, так что она по-своему права. Однако их сопредельные апартаменты и соединенные проходом ванные комнаты должны были даже невинной школьнице недвусмысленно дать понять, что Ева дарила вождю не просто платоническую дружбу. Гертрауд и ее кузина не обсуждали ни половую жизнь, ни подозрительную близость спален Евы и фюрера. Они никогда не говорили о Гитлере, по словам Гертрауд, а уж тем более о природе их отношений. «Время было совсем иное, чем сейчас. Существовало немало запретных тем, даже между близкими родственниками. Я нипочем не стала бы спрашивать: ты любишь Гитлера? Уважение ставилось выше близости. Я знала, что она состоит в связи с ним, но не предполагала, что в половой». Благовоспитанные молодые женщины не касались в разговоре интимных сторон своей жизни, а ведь Гертрауд была очень молода.