Чтение онлайн

Провожая гостей со двора, Теке-хан увидел - английские солдаты ведут инженера Лесовского. Хан знал, что Лесовский и еще несколько красногвардейцев спаслись от расправы, бежали в горы и скрылись в каком-то селении. «Но почему Лесов-хан оказался здесь? Наверное, он приехал к Бяшиму, чтобы раздобыть хлеба, и попался?»

– Ханлар-бек, почему вы задержали моего инженера?!
– возмутился Теке-хан.
– Немедленно отпустите его!

– Разве тебе не известно, что он совнаркомовец?
– Ханлар-бек скептически усмехнулся.
– Ты думаешь, если мы прятались, то ничего не замечали вокруг? Мы знаем, что этот человек приезжал сюда с Житниковым, а потом и с Тузиным. Может быть, и Тузин у тебя прячется - его нигде не могут найти?

– Ханлар-бек, ты знаешь, этот человек строил мой кяриз, принес много пользы мне и моему роду! Освободи его, я в долгу перед тобой не останусь. Скажи, чем тебя отблагодарить?

Ханлар-бек насупился.

– Яшули, ты меня знаешь хорошо. От золота твоего я никогда бы не отказался. Но шкура для меня еще дороже. Всякого задержанного русского большевика я должен везти к господину Фунтикову. Если нарушу приказ - не пришлось бы получить пулю от Ораз Сердара. Один выход могу предложить. Есть приказ, если мы задержали русского большевика около Красноводска, то сдаем его в руки правителю Куну.

– Пусть приведут сюда инженера, - сказал Теке-хан.

Лесовского, подталкивая прикладами, подвели к стоявшим в окружении джигитов Ханлар-беку и Теке-хану. Гимнастерка на нем была изодрана, лицо в синяках, руки за спиной связаны. Николай Иваныч сразу понял, что текинский хан на его стороне, и с надеждой посмотрел на него.

– Скажите им, что я ни в чем не виноват, - попросил он.
– Я простой земский инженер, политикой не занимаюсь.

– Мы знаем - кто ты!
– со злостью выговорил Ханлар-бек.
– Я сам бы с удовольствием расстрелял тебя или отдал в руки Фунтикова, но Теке-хан просит этого не делать. Молись ему, негодяй... Мы отвезем тебя в Красноводск. Давай шагай.

Нукеры, подталкивая прикладами, повели Лесовского на дорогу, ведущую к станции.

На другой день поезд с арестантами остановился на станции Уфра, близ Красноводска. Было утро. В решетчатом оконце вагона синело небо, доносился рокот морских волн. Арестованные, в их числе и Лесовский, поочередно поднимались к оконцу - осматривали местность, пытаясь понять, почему поезд застрял на какой-то безвестной станции. Лесовский окликнул конвоира, который ходил вдоль эшелона, но тот сделал вид, что не слышит.

Прошел день, наступила ночь, и вновь в оконце вагона забрезжил рассвет, но поезд по-прежнему стоял на станции, и не было никаких признаков, что он двинется в Красноводск. Арестованные стали проявлять нетерпение, - принялись стучать в двери вагонов и требовать к себе внимания. Вечером к поезду подошли человек сто горожан с лопатами, сели в соседние вагоны.

– Кто такие? Почему с лопатами?
– Ни Лесовский, ни кто другой из арестованных не могли догадаться.

Ночью запыхтел паровоз, залязгали буфера вагонов... Прошел еще час, другой, и эшелон двинулся в сторону Асхабада.

Поезд крупным удавом извивался в красноводских горах, пока не выполз на приморскую равнину, сплошь усыпанную ракушкой. Здесь путь был прямой и через каждые десять верст то разъезд, то станция и несколько туркменских кибиток возле нее. Поезд на тихом ходу, словно крадучись, приближался к жилищам, и тотчас двери первого вагона распахивались и из него выскакивали английские солдаты и белогвардейцы. Ринувшись к кибиткам, они хватали под руки первого попавшегося мужчину и тащили к товарным вагонам. В каждом придорожном селении им удавалось схватить пять, а то и десять человек. Действуя таким варварским способом, каратели уже набили людьми несколько вагонов. В Джебеле Элису Пиксону особенно повезло. Здесь возле наваленных горок соли солдаты захватили у тлеющего костра целую ватагу грузчиков, только что сгрузивших соль с маленьких платформ Дековильской узкоколейной дороги и примостившихся отдохнуть. Грузчики, однако, оказали упорное сопротивление. Пришлось Пиксону пояснять, почему их схватили и за что.

– Вам должно быть известно, господа рабочие, что Британское правительство и Временный исполком Закаспия приступили к строительству дороги из Асхабада в Мешхед. Все, кто не поехал на фронт воевать с красными большевиками, должны строить дорогу. По этой дороге мы привезем вам из Индии и Персии много риса и мяса. Тех, кто не хочет работать и попытается бежать, мы будем стрелять на месте.

В Асхабад их привезли вечером, на закате солнца. Вывели из вагонов, построили в две шеренги на привокзальной площади, пересчитали. «Улов» оказался внушительным - около двухсот человек. Построили в колонну по пять душ в ряд, погнали по Анненковской улице, через город, к горам. Лесовский шел в третьем ряду, сгорбившись и кашляя, искоса посматривая на тротуары, с которых глазела на трудовиков (так их тотчас окрестили хозяева) асхабадская публика. «Не приметил бы кто из знакомых!» - думал он с опаской.

Строй остановили за городом, как только миновали речку Асхабадку. Тут было много естественных углублений в виде ям. В них можно скрыться от ветра, а он дул с севера, из Каракумской пустыни, продувая ветхую одежду насквозь.

– Господа рабочие!
– обратился к ним Пиксон.
– Одну ночь придется потерпеть. Завтра мы возьмем в аулах кибитки, и вы будете жить в них. А сейчас отдыхайте. Уходить нельзя. Граница - речка. Кто уйдет дальше, будем стрелять без предупреждения.

Кто-то спросил, будет ли ужин? Элис ответил, что утром приедет походная кухня: всех накормят досыта. Ответив на все вопросы и выставив часовых, Пиксон сел на коня и, сопровождаемый сипаями, отправился в Штаб Британской миссии.

К ночи в предгорьях Копетдага похолодало. Трудовики мостились на ночлег, но холод не давал ни лечь, ни уснуть. Люди зароптали, начали требовать, чтобы разрешили им разжечь костер и вскипятить чаю. Оставшийся в охране старший сипай Харан, видя, что дело может дойти до бунта, разрешил пятерым собирать сушняк, а еще трое отправились с котелками за водой к речке. Ночь была темная, и часовые не отходили от вызвавшихся собирать колючку для костра ни на шаг. Этим воспользовался Лесовский. Видя, что все внимание охраны приковано к тем, кто пошел за водой и колючкой, он незаметно вылез из ямы и пополз в сторону. «Если поймают, - решил он, - то скажу, что отошел по своей нужде». Он полз и полз, и никто из часовых не окликнул его. Оказавшись саженях в двухстах от лагеря, беглец встал и, полусогнувшись, все время оглядываясь назад, заспешил в сторону города. Он вышел на окраину, к аулу Карадамак, обошел его. боясь нарваться на собак, и спустя еще полчаса оказался на краю Невтоновской улицы, в глинобитном бедняцком квартале. Не веря своей удаче, он подошел к знакомому двору, толкнулся в калитку, но она оказалась изнутри закрытой, и полез через дувал. Забравшись во двор, он несколько минут сидел, прислонившись к забору, не мог отдышаться - так много сил ушло у него за эти два мучительно тревожных часа. Он сидел и прислушивался, не слышно ли со стороны гор криков, не ходит ли кто поблизости. Убедившись, что все спокойно вокруг, подошел к двери покрытого черепицей дома и постучал. Он стучал долго, прежде чем отозвались за дверью.

– Кто там?

– Это я - Лесовский. Открой, Степанида...

Не веря, что это он, ибо ночной гость говорил совсем чужим, ослабшим голосом, женщина все же открыла. Увидев перед собой человека в лохмотьях, костлявого и худого, с бородой, отшатнулась и взвизгнула.

– Да я это, я!
– чуть не плача от радости, заговорил Лесовский, сбрасывая с себя рванье.

– Господи Иисусе, - перекрестилась хозяйка.
– А я и в живых тебя не числила, думала, убили фунтиковцы.

– Иван Романыч жив-здоров? Не арестовали его?- спросил Лесовский.

– Нет, с вечера у себя был - видела его во дворе.

– Позови его, Степанида...

Зотов пришел тотчас, сел на край кровати, закурил от волнения, слушая Лесовского, и поминутно вздыхал, ругался вполголоса.

– Мать их так, весь Закаспий со всеми потрохами англичанам продали. И людей в рабов сразу же превратили.

– Есть ли тут у вас какое-либо проявление жизни?
– забеспокоился Лесовский.
– Рабочие как себя ведут?

– Бастуют рабочие, - уважительно отозвался Зотов.
– То в депо, глядишь, митинг, то у нас в типографии. Недавно Фунтиков объявил указ: всех от восемнадцати до двадцати пяти лет на фронт отправлять. Всполошились наши печатники. Ну, я вижу такое дело, решил возглавить типографских. Пошли на Скобелевскую площадь, сговорились дать отпор эсерам. Пришли - там народу тьма-тьмущая. Трибуна на паперти военного собора. Вышел из церкви Фунтиков, поднялся на трибуну, начал «напевать» - Москва, мол, взята представителями рабочего класса, точно такими же, как вы. Меня сразу же, словно током, прошило. Вот, думаю, с чего, стервец, начинает. Пробился я к трибуне, встал рядом - и давай опровергать этого негодяя. Врешь, говорю, господин Фунтиков! Не прикрывайся рабочим классом, не ври пролетариату - ты предал его! Эсеры меня оттолкнули, а Фунтиков снова за свое. Орет в рупор: «На помощь рабочим пришел Чехословацкий корпус, весь Оренбург во главе с атаманом Дутовым к нам идет!» Смотрю, Кадыгроб пробивается к трибуне. Растолкал эсеров, принялся объяснять горожанам, кто такие чехи из корпуса, и кто такой атаман Дутов со своими казаками. Фунтикова подняли на смех. Ну он, конечно, к силе прибегнул. Боевиков своих позвал на помощь. Прибежали Седых, Гаудиц, Герман, Макака, еще целое полчище головорезов... Кадыгроба и меня чуть было не уволокли в контрразведку к господину Дружкину. Кое-как удалось вырваться - печатники помогли... Вот такое, значит, дело, Николай Иваныч. Туговато теперь нам приходится, а драться с эсерами надо. Опять мы за агитацию взялись. Собрались на днях у Кукаева - вынесли постановление сделать добровольный единовременный сбор денег на покупку бумаги и других принадлежностей для писания прокламаций. Вчера сочинили воззвание к рабочим, написали под копирку несколько десятков экземпляров... Сыновья мои ночью расклеили... Так что, Николай Иваныч, подключайся к нашей работе - найдется и тебе дело. Надо налаживать связь с Чарджуем, с Ташкентом... Кадыгробу мы поручили подыскать надежного человека из кочегаров или кондукторов, который мог бы передавать в Мерве нашему товарищу информацию.