Чтение онлайн

Наступил вечер, наплывала ночь, погрузив арестный дом во мрак. В камере только слышались вздохи и покашливание, да с моря доносился тоскливый рокот набегавших на берег волн. Шум моря наваливался глухой, безысходной тоской, и надежда едва теплилась в возбужденном сознании... «Нет никакой надежды, - стучало в мозгу у Шаумяна.
– Нет ее, только сдаваться все равно ни в коем случае на надо... Надеяться не на кого. Пощады не будет... Они, эти закаспийские палачи, не пощадили Полторацкого, Фролова, своих асхабадских комиссаров - всех расстреляли... Давно ли сидел у меня, в кабинете Совнаркома, Яков Житников - просил помочь населению Закаспия хлебом! Я выдал ему мандат на право закупки зерна в Шемахинском уезде, и он отправился туда со своим продотрядом. На обратном пути, когда грузили мешки с пшеницей в трюм парохода, Житников забежал ко мне с каким-то красногвардейцем-туркменом, кажется, его звали Овезберды... Как они благодарили нас, бакинцев, за помощь! Вот эти люди, наверное, могли бы помочь... Они приезжали в апреле, а теперь сентябрь, и нет уже давно в живых Якова Житникова. Я сам сообщил в Москву Владимиру Ильичу о расправе над закаспийскими комиссарами. Нет, сейчас не только закаспийские большевики, но и вся Советская Россия не сможет нам помочь... просто не успеет этого сделать... Сейчас главное - не дрогнуть, не потерять веру в рабочий класс и дело всей революции... Мы делали все, и мы многое сделали, чтобы укрепить Советскую власть в Закавказье... теперь слово и дело за нашими потомками...»

Во втором часу ночи двери камеры распахнулись. По нарам заскользили, перекрещиваясь, зловещие лучи фонарей. Кун с порога быстро зачитал список:

– Перечисленные лица пускай собираются, сейчас мы их заберем отсюда!

Степан Шаумян слез с нар, обнял сына, заговорил спокойно и очень серьезно, как со взрослым, чтобы не падал духом. Потом он обнял всех остальных и вышел. За ним переступил порог Иван Фиолетов и вдруг заволновался, услышав из женской камеры голоса.

– Оля!
– позвал он.
– Олечка!

– Ванечка, я всегда с тобой! Помни меня! Ты слышишь?!

– Слышу, Оля... Не беспокойся за меня, я сумею умереть достойно. Прощай...

Их повели в кромешном мраке ночи на станцию, окружив со всех сторон штыками. На станции, поодаль от вокзала, видневшегося в тусклом свете фонарей, стоял паровоз с тремя вагонами. Во второй вагон, с зарешеченным вверху оконцем, посадили комиссаров, в первый сели палачи, в третьем, товарном, они везли лопаты и кирки для рытья ям. Поезд тотчас отошел и скрылся в темноте. В пятом часу утра он остановился среди высоких барханов между станциями Ахча-Куйма и Перевал. Выскочившие из первого вагона англичане и белогвардейцы мгновенно оцепили поезд. Фунтиков, Тиг Джонс и их подручные отошли от вагонов, освещая темень фонарями.

– Вот здесь, - сказал Фунтиков, - за барханами, чтобы не было видно с дороги.

– Выводите!
– распорядился Тиг Джонс. Заскрипел, словно заплакал дверной ролик, откатываясь и распахивая вагон.

– Выходи, выходи!

– Не бойся, страшнее смерти ничего не будет!
– понеслись циничные, приправленные матерщиной «прибаутки» Гаудица.

– Дави их, - подсказывал, злорадно хихикая, Макака. Он стоял с бутылкой водки и револьвером у паровоза. Возле него, дрожа от страха, молился и лепетал бессвязно машинист Щеголютин. Макака подбадривал его:

– На, выпей, сволочь! Что ты трясешься, как побитая сука!

– Не могу... воротит назад. Ох, господи Иисусе... Вон кто-то еще идет!..

Макака повернулся и увидел быстро шагающего по шпалам человека. Сунув бутылку машинисту, бандит, держа револьвер перед собой, кинулся к неизвестному.

– Стой! Кто такой, откуда?!

– Я путевой обходчик, сторож, вон моя будка. А вы почему остановились? Почему нет на паровозе огней?

– А, сволочь, пошел туда!
– Макака толкнул сторожа в спину.
– Вон туда топай, в барханы, куда всех гонят!

Сторож не успел сообразить, что происходит, как оказался вместе с бакинскими комиссарами. Понеслись одна за другой команды «пли», залпом и в одиночку загремели выстрелы. Их расстреливали группами, по несколько человек. Вторая группа - девять человек - бросилась бежать в барханы, но никому уйти не удалось. Расстреляв комиссаров, палачи взялись за лопаты, чтобы забросать песком убитых, но, озверев, принялись рубить головы мертвым, четвертовать их... Потом, окровавленные, с засученными рукавами, в вагоне, в тамбуре, на подножках пили джин, тяжело дыша после кровавых злодеяний...

Зверства англичан и белогвардейцев со всей силой проявились и на Закаспийском фронте в середине октября, когда в район станции Артык из Персии было переброшено до четырех тысяч англо-индийских войск, а из Петровска от Кавказско-Каспийского правительства, сформированного полковником Бичераховым, прибыли отряды кубанских белоказаков. Хорошо обученная и превосходящая боевой оснащенностью армия интервентов потеснила красноармейские части. После ожесточенных сражений войска Закаспийского фронта отошли на восток и закрепились на станции Равнина. На фронте наступило относительное затишье и долгое, полугодовое противостояние.

Штаб и РВС Закаспийского фронта находились в Чарджуе. Руководство фронта только что возвратилось из Ташкента, где участвовало в I съезде Красной Армии и Красной гвардии Туркреспублики. Съезд отметил героические действия отдельных воинских частей, наградил особо отличившихся бойцов и командиров, но осудил партизанщину и неумелое руководство комсостава. Съезд разработал уставные обязанности красноармейцев, чтобы повысить дисциплину и организованность войск, и особое внимание было уделено агитации и пропаганде. Председатель РВС фронта Паскуцкий и командующий Закаспийским фронтом Иванов собрали командиров взводов и рот - заседали с утра до вечера в прокуренном здании военного собрания. Была зачитана и роздана прокламация - обращение бойцов Закаспийского фронта к рабочим, осевшим в силу обстоятельств в рядах фунтиковских дружин, чтобы переходили на сторону Красной Армии. Вечером, когда командный состав отбыл на фронт, к станции Равнина, Паскуцкий вызвал к себе Феоктистова.

– Ну что, комиссар, я подумал над твоим предложением и нахожу, что оно очень кстати. Вчера я допрашивал пленных белогвардейцев - среди них оказались и асхабадские рабочие с железной дороги. Рады бы. говорят, бежать многие от Ораз Сердара и англичан, да смелости недостает. Страх за расстрел бакинских и асхабадских комиссаров, наконец, страх за судьбу своих семей, оставшихся в Асхабаде, сдерживает спровоцированных рабочих. Прокламации и листовки, конечно же, во многом помогут нам, но твоя идея пробраться в самое логово врага и поднять там восстание очень и очень соблазнительна.

– Значит, благословляешь, Николай Антоныч?
– Серые дерзкие глаза Феоктистова радостно заблестели.

– Благословляю, дорогой, действуй. Бери с собой самых опытных разведчиков, переходи линию фронта, а там действуй по своему усмотрению. Железнодорожников Мерва ты знаешь лучше, чем я, думаю, не ошибешься. Только прошу тебя - не ошибись. Уж слишком мало нас осталось, старых вояк, кто зачинал революцию в этих местах. Желаю тебе удачи...
– Паскуцкий крепко пожал руку товарищу, а затем обнял на прощание.

Через день Феоктистов был в расположении войск,

на станции Равнина, а еще через день, в сумерках, отправился с пятью разведчиками по пескам, в обход линии фронта, к Мерву. Все они были хорошо вооружены, одеты в туркменские чекмени и тельпеки. Но под чекменем на Феоктистове форма железнодорожника и фуражка с кокардой в переметной сумке. В кармане же лежал паспорт на имя жителя Мерва Федорова... Почти трое суток находились разведчики в пути, пока не достигли Мерва. Здесь распрощались. Феоктистов, надев на себя пропитанный маслом и мазутом бушлат и фуражку, подался в город, а разведчики повернули коней к ближайшему аулу, чтобы там отдохнуть и отправиться в обратный путь.