Чтение онлайн

Он мог ожидать, что осада города, который пользовался таким почетом и на земле и на небесах и судьбой которого так интересовались и Европа и Азия, воспламенит последние искры энтузиазма и что из шестидесяти тысяч христиан каждый превратиться в солдата, а каждый солдат будет кандидатом на звание мученика. Но королева Сивилла дрожала от страха и за себя и за своего пленного супруга, а спасшиеся от тюркских мечей и от тюркского плена бароны и рыцари руководствовались ввиду общей гибели прежним соперничеством и себялюбием. Самую многочисленную часть населения составляли греки и восточные христиане, научившиеся из опыта предпочитать магометанское иго латинскому, а гроб Господень привлекал к себе толпы бедняков низкого звания, у которых не было ни оружия, ни мужества и которые жили только подаяниями пилигримов. Для защиты Иерусалима было сделано несколько слабых и торопливых усилий, но победоносная неприятельская армия отразила вылазки осажденных, придвинула свои военные машины, сделала в городской стене брешь шириной в пятнадцать локтей, приставила к ней штурмовые лестницы и на четырнадцатый день водрузила над брешью двенадцать знамен пророка и султана. Королева, женщины, и монахи отправились босоногими в торжественной процессии молить Сына Божия, чтобы он предохранил свою гробницу и свое достояние от посягательства нечестивцев - но все было тщетно. Им пришлось положиться на милосердие победителя, а первая депутация, отправленная с просьбой о пощаде, получила решительный отказ. Победитель отвечал, что “он поклялся отомстить за продолжительные страдания, которые так терпеливо выносились мусульманами, что время помилования прошло и что настала минута отмщения за кровь невинных людей, пролитую Готфридом и первыми крестоносцами”. Но отчаянное и успешное сопротивление франков предостерегло султана от уверенности в победе; он почтительно выслушал воззвание к общему Отцу всего человечества и под влиянием человеколюбия в нем смягчилась суровость фанатика и победителя. Он согласился пощадить при сдаче города жизнь его жителей. Грекам и восточным христианам было дозволено жить под его владычеством; но вместе с тем было условлено, что все франки и латины покинут Иерусалим в течение сорока дней и будут отправлены под охраной в приморские портовые города Сирии и Египта, что за каждого мужчину будет уплачено по десяти золотых монет, за каждую женщину по пяти, за каждого ребенка по одной, и что те, которые не будут в состоянии купить свою свободу, поступят в вечное рабство. Некоторые писатели с удовольствием и злорадством сравнивали человеколюбие Саладина с избиением магометан во время Крестового похода. В этом случае различие обусловливалось чисто личным характером завоевателей; но мы не должны позабывать то, что христиане предложили сдаться на капитуляцию, а жившие в Иерусалиме магометане выдерживали осаду до последней крайности и что город был взят приступом. Впрочем, тюркскому завоевателю нельзя не отдать справедливости в том, что он добросовестно исполнил все условия договора, и его нельзя не похвалить за сострадание, с которым он отнесся к бедственному положению побежденных. Вместо того чтобы требовать аккуратной уплаты должных ему денег, он принял тридцать тысяч византинов в качестве выкупа за семь тысяч бедняков; от двух до трех тысяч бедняков были отпущены им из сострадания на волю без всякого выкупа, а число оставленных им в рабстве было уменьшено до одиннадцати или до четырнадцати тысяч. Во время его свидания с королевой самым приятным для нее утешением были его слова и даже слезы; его щедрые подаяния радовали тех, кого война лишила родителей или мужей, а хотя Иоаниты сражались против него, он дозволил оставаться в Иерусалиме в течение одного года тем рыцарям этого ордена, которые были благочестивее своих товарищей, так как занимались уходом за больными. За такое милосердие Саладин достоин нашего удивления и уважения. Ему не было никакой надобности притворяться, а его суровый фанатизм мог бы заставить его скорее скрывать, чем выставлять напоказ свое преступное сострадание к врагам Корана. После того, как Иерусалим был очищен от иноземцев, султан совершил свой торжественный въезд в город с развевавшимися от ветра знаменами и при звуках военной музыки. Большая Омарова мечеть, которую христиане превратили в церковь, была снова посвящена единому Богу и его пророку Мухаммеду; стены и полы были очищены розовой водой, а в святилище была поставлена кафедра работы Нуреддина. Но когда блиставший на куполе золотой крест был сброшен вниз и когда его потащили по улицам, христиане стали испускать жалобные вопли, на которые мусульмане отвечали радостными возгласами. В сделанных из слоновой кости четырех ящиках патриарх уложил кресты, образа, сосуды и мощи, находившиеся в святом городе; эти ящики были задержаны победителем, пожелавшим представить халифу эти трофеи христианского идолопоклонства. Впрочем, он согласился поручить их на хранение патриарху и владетелю Антиохии, и этот благочестивый залог был выкуплен Ричардом Английским за пятьдесят две тысячи золотых византинов.

Народы могли опасаться или с удовольствием ожидать, что латины будут немедленно и окончательно выгнаны из Сирии, но это случилось лишь по прошествии с лишком ста лет после смерти Саладина. В своей победоносной карьере Саладин был впервые задержан сопротивлением Тира; сдавшиеся на капитуляцию войска и гарнизоны были неосторожно отправлены в один и тот же порт; они были так многочисленны, что были в состоянии оборонять город, а прибытие Конрада Монферратского внушило этой беспорядочной массы людей самоуверенность и единодушие. Отец Конрада был почетный пилигрим, попавшийся в плен во время битвы при Тивериаде; но об этом несчастии еще не знали в Италии и в Греции, когда влекомый честолюбием и благочестием сын решился посетить наследственные владения своего царственного племянника, юного Балдуина. Вид турецких знамен предостерег его от высадки на берегах подле Яффы, и в лице Конрада все единогласно приветствовали владетеля и защитника Тира, который уже был осажден завоевателем Иерусалима. Благодаря непоколебимости своего рвения, а может быть и благодаря тому, что ему было известно великодушие его противника, он не убоялся угрозы султана и объявил, что если бы его престарелого отца вывели из-за городских стен, он сам пустил бы первую стрелу и стал бы гордиться своим происхождением от христианского мученика. Египетскому флоту дозволили беспрепятственно войти в тирскую гавань; но вслед за тем цепи были мгновенно спущены и пять галер были частью потоплены, частью взяты; тысяча тюрок были убиты при одной вылазке и Саладин, сжегши свои военные машины, закончил блистательную кампанию позорным отступлением к Дамаску. Ему скоро пришлось бороться с более страшной бурей. Онемевшую чувствительность европейцев снова расшевелили трогательные рассказы о рабском положении и профанации Иерусалима и даже картины, изображавшие это положение самыми живыми красками. Император Фридрих Барбаросса и короли Франции и Англии вступили в число крестоносцев, а их медленных и громадных приготовлений не захотели дожидаться приморские государства, берега которых омываются Средиземным морем и океаном. Искусные и предусмотрительные итальянцы прежде всех отплыли на кораблях, доставленных Генуей, Пизой и Венецией. Вслед за ними скоро отправились самые нетерпеливые из пилигримов Франции, Нормандии и западных островов. Около ста кораблей наполнились сильными подкреплениями, доставленными из Франции, Фрисландии и Дании, а этих северных воинов можно было узнавать на полях сражений по их высокому росту и по их тяжелым боевым секирам. Число прибывших в Тир крестоносцев возросло до того, что они уже не могли уместиться внутри городских стен; к тому же не все из них были расположены повиноваться Конраду. Они оплакивали несчастья и уважали звание Лyзиньяна, которого тюрки выпустили из заключения, быть может, с целью вызвать раздоры в армии франков. Лузиньян предложил отнять у неприятеля Птолемаиду или Акру, находившуюся в тридцати милях к югу от Тира, и этот город был окружен вначале двумя тысячами кавалерии и тридцатью тысячами пехоты, состоявшими под его номинальным начальством. Я не буду подробно описывать эту достопамятную осаду, длившуюся около двух лет и поглотившую на небольшом пространстве военные силы Европы и Азии. Никогда еще пламя энтузиазма не разгоралось с более свирепой и более разрушительной яростью, а истинные верующие (так называли себя оба противника) хотя и чтили своих мучеников, однако не могли отказывать в похвале ложно направленному усердию и мужеству своих противников. При первом звуке священной трубы под знамя служителя пророка собрались мусульмане из Египта, Сирии, Аравии и восточных провинций; его лагерь постоянно был раскинут в нескольких милях от Акры и он заботился день и ночь об избавлении своих единоверцев и об истреблении франков. Вблизи горы Кармеля было выдержано девять битв, которые не были недостойны этого названия, но успех был до такой степени изменчив, что в одном сражении султан проник в город, а во время одной вылазки христиане проникли в султанскую палатку. При помощи водолазов и голубей поддерживались постоянные сношения с осажденными, а всякий раз, как доступ со стороны моря оказывался открытым, истощенный гарнизон увозился, а в город вводились новые войска. Армию латинов уменьшали голод, мечи и климат, но палатки умерших наполнялись новыми пилигримами, которые преувеличивали и многочисленность, и торопливость шедших к ним на помощь соотечественников. В низших слоях крестоносцев с изумлением внимали рассказам, будто сам папа приближается к Константинополю во главе бесчисленной армии. Выступление в поход императора возбуждало на востоке более серьезные опасения; препятствия, которые он встречал в Азии и даже в Греции, были созданы политикой Саладина; радость, с которой Саладин узнал о смерти Барбароссы, была так же велика, как его высокое мнение об императоре, а прибытие герцога Швабского с остатками его измученной походом армии из пяти тысяч германцев скорей обескуражило, чем ободрило христиан. Наконец, весной следующего года флоты французский и английский бросили якорь в бухте подле Акры и соревнование двух юных королей Филиппа Августа и Ричарда Плантагенета внесло в операции осады свежую энергию. После того как все средства обороны были испробованы и все надежды рушились, защитники Акры покорились своей участи; от них была принята капитуляция, но на очень тяжелых условиях: за сохранение своей жизни и свободы они обязались уплатить выкуп в двести тысяч золотых монет, возвратить сотню взятых в плен дворян и тысячу пятьсот пленников низшего разряда и обратно отдать древо от святого креста. Какие-то недоразумения касательно условий договора и мешкотность в исполнении этих условий снова воспламенили ярость франков, и три тысячи мусульман были обезглавлены по приказанию кровожадного Ричарда, почти на глазах у султана. Взятие Акры доставило латинам сильную крепость и удобную гавань, но эта выгодная позиция была куплена очень дорогой ценой. Министр и историк Саладина определяет, на основании указаний неприятеля, в пять или шестьсот тысяч христиан, мало-помалу прибывавших из Европы, и более чем во сто тысяч число убитых; он говорит, что еще более велико было число тех, которые погибли от болезней и от кораблекрушений, что лишь небольшая часть этого громадного сборища возвратилась на родину.

В истории не было другого примера, чтобы короли Франции и Англии сражались, подобно Филиппу Августу и Ричарду Первому, под одним знаменем; но священному предприятию, за которое они взялись, постоянно служила помехой их национальная зависть, и две партии, пользовавшиеся в Палестине их покровительством, относились более враждебно одна к другой, чем к своему общему противнику. На Востоке - французского монарха считали и более высоким по положению, и более могущественным и латины признавали его в отсутствие императора своим светским главой. Его военные подвиги не соответствовали его репутации. Филипп был храбр, но по своему характеру был более государственный человек, чем воин; ему скоро надоело жертвовать своим здоровьем и своими интересами, живя на пустынном берегу; взятие Акры послужило сигналом для его отъезда, а тем, что он оставил для защиты Святой Земли герцога Бургундского с пятьюстами рыцарями и десятью тысячами пехотинцев, он не загладил этого неблаговидного дезертирства. Король Англии хотя и был ниже своего соперника по положению, но превосходил его богатством и военной репутацией, и если можно допустить, что геройство заключается в грубой и свирепой храбрости, то Ричард Плантагенет должен занимать выдающиеся место между героями своего времени. Воспоминаниями о Coeur de Lion, о монархе с львиным сердцем, долго дорожили и гордились его английские подданные, и даже через шестьдесят лет после его смерти внуки побежденных им тюрок и сарацинов прославляли его в своих поговорках; его страшное имя произносили в Сирии матери, чтобы прекратить детский шум; если конь внезапно бросался в сторону от дороги, всадник восклицал: “Не показалось ли тебе, что в этом кусте сидит король Ричард?” Его жестокосердие в обхождении с мусульманами происходило от его характера и от его рвения, но я не могу поверить, чтоб воин, употреблявший в дело свое копье так охотно и так бесстрашно, унизился до подстрекательства к умерщвлению своего храброго ратного товарища Конрада Монферратского, погибшего в Тире от руки каких-то неизвестных убийц. После взятия Акры и отъезда Филиппа, король Англии повел крестоносцев на завоевание морского побережья, и города Кесария и Яффа были присоединены к остаткам королевства, в котором царствовал Лузиньян. Переход в сто миль от Акры до Аскалона был большой битвой, не прерывавшейся в течение одиннадцати дней. Покинутый своими войсками, Саладин оставался на поле сражения с семнадцатью телохранителями, не опуская своего знамени и не переставая трубить в свои медные трубы; он собрал беглецов и возобновил нападение, а мусульманские проповедники или глашатаи громко увещевали унитариев не поддаваться христианским идолопоклонникам. Но натиск этих идолопоклонников был непреодолим, и только тем, что султан разрушил стены и здания Аскалона, он помешал им занять важную крепость на границе Египта. В течение суровой зимы обе армии бездействовали; но с наступлением весны франки приблизились к Иерусалиму на расстояние одного дня пути под знаменем английского короля, а этот король, благодаря своей предприимчивости, захватил обоз или караван из семи тысяч верблюдов. Саладин заперся в святом городе, но там царствовали смятение и раздоры; султан постился, молился, произносил проповеди, обещал разделить с своими солдатами опасности осады, но его Мамелюки, еще не позабывшие, какая участь постигла в Акре их боевых товарищей, настоятельно требовали, чтобы он поберег и свою особу и их храбрость на будущую защиту их религии и владений. Мусульмане были спасены внезапным отступлением христиан, которое они приписывали чуду, и лавры Ричарда поблекли от благоразумия или от зависти его боевых товарищей. Взойдя на возвышение и закрыв руками лицо, герой воскликнул с негодованием: “Кто не желает спасать гроб Господень, тот недостоин узреть его”. Узнав, по возвращении в Акру, что султан неожиданно напал на Яффу и завладел ею, Ричард отплыл с небольшим число войск на торговых судах и первый выскочил на берег; его присутствие ободрило защитников замка и он обратил в бегство шестьдесят тысяч тюрок и сарацинов. Узнавши, как незначительны его военные силы, неприятель возвратился на другой день и застал его беспечно раскинувшим свой лагерь перед городскими воротами только с семнадцатью рыцарями и тремя стами стрелками. Не обращая внимания на многочисленность неприятеля, Ричард выдержал нападение, и мы знаем из свидетельства его врагов, что схватившись за свое копье, король Англии разъезжал перед их фронтом от правого крыла до левого, не встречая соперника, который осмелился бы остановить его. Уж не описываю ли я жизнь Орланда или Амадиса?

В течение этих военных действий между франками и мусульманами заводились вялые и утомительные мирные переговоры, которые то прерывались, то возобновлялись и снова прерывались. Суровость этой религиозной борьбы смягчалась обоюдными любезностями коронованных вождей, - то присылкой льда и фруктов, то обменом норвежских соколов на арабских коней; непрочность их военных успехов могла внушить обоим монархам подозрение, что Небеса держатся в их ссоре нейтралитета, а после того, как они узнали друг друга на деле, ни один из них не мог рассчитывать на решительную победу. И Ричард, и Саладин, по-видимому, страдали расстройством здоровья, и оба они тяготились ведением войны в отдаленной стране и внутренними раздорами; Плантегенету очень хотелось скорее наказать вероломного соперника, вторгнувшегося в его отсутствии в Нормандию, а неутомимый султан не мог долее выносить ни ропот народа, который был жертвою его воинственного рвения, ни ропот солдат, которые были орудиями этого рвения. Первые требования короля Англии заключались в уступке Иерусалима, Палестины и подлинного Креста Господня; он решительно объявил, что и он сам и все пилигримы скорее потратят свою жизнь на святое предприятие, чем возвратятся в Европу с позором и с угрызениями совести. Но совесть Саладина не дозволяла ему возвращать христианские идолы или поощрять христианское идолопоклонство без какого-нибудь достаточного вознаграждения; он с такою же, как и Ричард, твердою решимостью отстаивал свои религиозные и светские права на обладание Палестиной, много говорил о важности и святости Иерусалима и отказался допустить латинов до обладания хотя бы и не всей Палестиной на каких бы то ни было условиях. Предложенное Ричардом бракосочетание его сестры с братом султана было отклонено по причине различие религии, а Адель или Сафадин едва ли отказался бы от многоженства. Личное свидание было отклонено Саладином по той причине, что они говорят на различных языках и потому не могут понимать друг друга. Переговоры велись их переводчиками и посланниками с большим искусством и с большой мешкотностью. Окончательное соглашение не было одобрено фанатиками обеих сторон, ни римским первосвященником ни багдадским халифом. Было условлено, что доступ в Иерусалим и к гробу Господню будет открыт для латинских пилигримов без всяких налогов и притеснений, что после разрушения Аскалона христиане будут владеть морским побережьем от Яффы до Тира со включением этих двух городов, что перемирие должно распространяться на графа Триполийского и на князя Антиохийского и что в течение трех лет и трех месяцев будут прекращены военные действия. Главные вожди обоих армий принесли клятву, что будут исполнять мирные условия, но каждый из двух монархов ограничился тем, что дал свое слово и протянул свою правую руку, так как их величие могло обойтись без клятвы, под которой обыкновенно кроется подозрение в обмане и вероломстве. Ричард отплыл в Европу, где нашел продолжительный плен и преждевременную смерть, а Саладин окончил свою жизнь и свои блестящие подвиги по прошествии нескольких месяцев. Восточные писатели превозносят его поучительную смерть, последовавшую в Дамаске, но им, по-видимому, неизвестно, что он раздавал подаяния поровну последователям трех различных религий и что он приказал покрыть себя вместо знамени саваном для того, чтобы напомнить жителям востока о непрочности человеческого величия. Единство империи было разрушено его смертью; его сыновья подпали под власть своего могущественного дяди Сафадина; противоположные интересы султанов, царствовавших в Египте, в Дамаске и в Алеппо, стали снова сталкиваться, а франки или латины мирно жили в своих крепостях на берегах Сирии и еще не отказывались от своих надежд.

Самым благородным памятником славы Саладина и страха, который внушало его имя, служит десятинная подать, наложенная им не только на мирян христианского вероисповедания, но даже на духовенство латинской церкви для покрытия расходов священной войны. Это нововведение было так прибыльно, что не было отменено даже после того, как исчезла вызвавшая его причина, и этот налог послужил интецедентом для всех тех десятинных сборов с церковных бенефиций, которые предоставлялись римскими первосвященниками католическим монархам или шли на расходы папского престола. Эти денежные выгоды, должно быть, усилили интерес, который принимали папы в освобождении Палестины; после смерти Саладина папы стали проповедовать Крестовый поход и в своих посланиях и через посредство своих легатов и миссионеров; а от усердия и от дарований Иннокентия Третьего можно было ожидать успеха такого благочестивого предприятия. При этом юном и честолюбивом первосвященнике, преемники св. Петра достигли вершины своего величия; в свое восемнадцатилетнее царствование он деспотически повелевал императорами и королями, которых то возводил на престолы, то низлагал, и над народами, которых лишал на месяцы или даже на целые годы права присутствовать при христианском богослужении в наказание за вину их правителей. На Латеранском соборе он держал себя как духовный и даже почти как светский властитель востока и запада. К стопам его легата сложил свою корону король Англии Иоанн, и Иннокентий мог гордиться двумя самыми блестящими победами, какие когда-либо были одержаны над здравым смыслом и над человеколюбием - установлением догмата пресуществления и введением инквизиции. По его требованию были предприняты два Крестовых похода - четвертый и пятый, но, за исключением короля Венгрии, только второстепенные князья стали во главе пилигримов; военные силы не соответствовали величию замысла, а исход предприятия не соответствовал ожиданиям и желаниям папы и народов. Четвертый Крестовый поход направился вместо Сирии на Константинополь, и завоевание греческой или римской империи латинами будет служить главным и важным содержанием для следующей главы. В пятом Крестовом походе двести тысяч франков высадились у восточных устьев Нила. Они основательно рассчитывали, что для завоевания Палестины необходимо прежде завоевать Египет, который служил для султана и постоянным местом пребывания и складом припасов, и после шестнадцатимесячной осады мусульманам пришлось оплакивать утрату Дамиетты. Но христианскую армию погубили гордость и наглость папского легата Пелагия, взявшего на себя звание главнокомандующего. Истощенные от эпидемических болезней франки были со всех сторон окружены водами Нила и восточными армиями и только с условием очищения Дамиетты они получили дозволение беспрепятственно удалиться, выговорили несколько уступок в пользу пилигримов и получили обратно сомнительную святыню - подлинный Крест Господень. Эту неудачу можно в некоторой мере объяснить тем, что Крестовые походы употреблялись во зло и были слишком многочисленны, так как они проповедывались одновременно и против ливонских язычников и против испанских мавров, и против французских альбигойцев, и против принадлежавших к императорскому дому королей Сицилии. В этих достохвальных предприятиях добровольцы могли приобретать внутри Европы такие же, как и в Азии церковные индульгенции и еще более щедрые светские награды, а сами папы иногда до того увлекались борьбой с внутренними врагами, что позабывали о бедственном положении своих сирийских единоверцев. В последнем веке Крестовых походов в их распоряжении была армия и они стали получать большие доходы, а некоторые глубокомысленные исследователи заподозрили, что все эти предприятия, начиная с первого собора, собиравшегося в Пьяченце, были задуманы и велись римскими политиками. Это подозрение не основано ни на натуре вещей, ни на фактах. Преемники св. Петра, по-видимому, не столько руководили нравами и предрассудками, сколько подчинялись им; они собирали готовые плоды суеверий того времени, не зная заранее, когда они созреют и не заботясь об обработке почвы. Они собирали эти плоды без всяких усилий или без личной для себя опасности. На Латеранском соборе Иннокентий Третий высказал в двусмысленных выражениях намерение воодушевить крестоносцев своим собственным примером; но кормчий священного корабля не мог отойти от руля и Палестина никогда не была осчастливлена присутствием римского первосвященника.

Личность пилигримов, их семейства и собственность находились под непосредственным покровительством пап, а эти духовные патроны скоро стали присваивать себе право руководить военными предприятиями крестоносцев и ускорять исполнение данного этими последними обета путем рассылки приказаний и наложения церковных кар. Внук Барбароссы, Фридрих Второй сначала пользовался покровительством церкви, потом был ее врагом и наконец сделался ее жертвой. Когда он был двадцати одного года, он поступил в число крестоносцев в исполнение воли своего покровителя Иннокентия Третьего; то же обещание было повторено при его короновании королем и императором, а его бракосочетание с наследницей иерусалимского королевства навсегда наложило на него обязанность защищать владения его сына Конрада. Но когда Фридрих достиг более зрелого возраста и мог считать свою власть упроченной, он стал сожалеть о принятых в молодости опрометчивых обязательствах; его просвещенный ум и опытность научили его презирать призраки суеверия и короны азиатских царств; он уже не питал к преемникам Иннокентия того уважения, с которым относился к этому папе, а его честолюбие было занято восстановлением итальянской монархии от Сицилии до Альп. Но успех этого предприятия низвел бы пап на их прежнее скромное положение; поэтому, после двенадцатилетних отсрочек и отговорок, они употребили в дело и просьбы и угрозы, чтобы принудить императора назначить время и место его отъезда в Палестину. В портах Сицилии и Апулии Фридрих приготовил флот из ста галер и ста судов, приспособленных для перевозки и для высадки на сушу двух тысяч пятисот рыцарей вместе с их лошадьми и прислугой; его вассалы неапольские и германские собрали сильную армию, а число английских крестоносцев было преувеличено молвой до шестидесяти тысяч. Но неизбежная или преднамеренная мешкотность этих громадных приготовлений истощила и физические силы и съестные припасы самых бедных пилигримов; собранные массы людей стали уменьшаться от болезней и дезертирства, а жгучие лучи калабрийского солнца заставили заранее испытать те бедствия, которыми грозила кампания в Сирии. Наконец император отплыл из Бургундии с армией из сорока тысяч человек; но он пробыл в море не более трех дней, и его торопливое возвращение приписывалось его друзьями тяжелой болезни, а его врагами считалось за своевольное и упорное неповиновение. За неисполнение данного обета Фридрих был отлучен Григорием Девятым от церкви, а за то, что он вознамерился в следующем году исполнить этот обет, тот же папа снова отлучил его от церкви. В то время, как он служил под знаменем креста, в Италии проповедовали против него Крестовый поход, а когда он возвратился из похода, его заставили просить прощения в обидах, которые он претерпел. Палестинскому духовенству и тамошним военным орденам было заблаговременно предписано не вступать с ним ни в какие сношения и не исполнять его приказаний, а в своих собственных владениях император был вынужден согласиться на то, чтобы военные распоряжения делались не от его имени, а от имени Бога и христианской республики. Фридрих с торжеством вступил в Иерусалим и собственноручно взял с алтаря гроба Господня корону, которую не хотело подать ему ни одно лицо духовного звания. Но патриарх наложил запрещение на церковь, которая была осквернена его присутствием, а рыцари орденов Больничного и Храмового уведомили султана, что было бы не трудно застигнуть врасплох и убить Фридриха на берегах Иордана, куда он отправлялся с небольшой свитой. При таком фанатизме и разделении на партии, победа была невозможна, оборона трудна, а заключение выгодного мира может быть приписано раздорам магометан и их личному уважению к характеру Фридриха. Врага церкви обвиняли в унизительных для христианина дружеских сношениях с бусурманами, в его презрении к неплодородию почвы и в выражении нечестивого мнения, что если бы Иегова выдал королевство Неапольское, он не выбрал бы Палестину в наследственное достояние своего возлюбленного народа. Однако султан возвратил Фридриху Иерусалим вместе с Вифлеемом и Назаретом, с Тиром и Сидоном; латинам было дозволено жить в городе и укреплять его; для последователей Иисуса и Мухаммеда был издан общий Кодекс, обеспечивавший их гражданскую и религиозную свободу, и в то время, как первые могли совершать свое богослужения у Святого Гроба, последние могли молиться и произносить проповеди в мечети того храма, из которого пророк предпринял свою ночную поездку на небеса. Христианское духовенство скорбело о такой постыдной религиозной терпимости; оно воспользовалось тем, что магометане были слабее христиан и стало мало-помалу вытеснять их; но все, чего могло ожидать от Крестовых походов благоразумие, было достигнуто без кровопролития; церкви были приведены в исправность, монастыри снова наполнились монахами и по прошествии пятнадцати лет число живших в Иерусалиме латинов превышало шесть тысяч. Нашествие диких хорезмийцев положило конец этому внутреннему спокойствию и благоденствию, за которые латины были так мало признательны своему благодетелю. Этот пастушеский народ, будучи вытеснен с берегов Каспийского моря монголами, устремился на Сирию, а этого яростного потока не были в состоянии сдержать франки, вступившие по этому случаю в союз с султанами, царствовавшими в Алеппо, Хомсе и Дамаске. Всякого, кто оказывал им сопротивление, хорезмийцы или убивали или уводили в плен; военные ордена были ими почти совершенно уничтожены в одной битве, а когда неприятель стал грабить город и совершать святотатства над гробом Господним, латины с сожалением вспоминали о сдержанности и дисциплине тюрок и сарацинов.

Два последних из семи Крестовых походов были предприняты королем Франции Людовиком Девятым, утратившим свою свободу в Египте и лишившимся жизни на берегах Африки. Через двадцать восемь лет после его смерти, его причислили в Риме к лику святых и в подкрепление прав этого царственного святого тотчас открыли шестьдесят пять чудес, совершение которых было формально удостоверено. Ему делает еще более чести голос истории, который признает, что Людовик соединял в себе добродетели короля, героя и человека, что его храбрость умерялась любовью к справедливости и в частной и в общественной жизни и что он был отцом для своего народа, другом для своих соседей и ужасом для неверующих. Только от пагубного влияния суеверия извратились и его ум и его сердце; его благочестие довело его до того, что он стал восхищаться нищенствующими монахами св. Франциска и св. Доминика и стал подражать им; он преследовал врагов религии с слепым и безжалостным рвением, и лучший из королей дважды сходил со своего трона для того, чтобы играть роль странствующего рыцаря. Если бы его история была написана монахом, в ней превозносились бы самые дурные стороны его характера, но благородный и честный Жуанвиль, пользовавшийся дружбой своего государя и разделявший его плен, обрисовал безыскусственным пером и добродетели и слабости Людовика. Сообщаемые им интимные подробности возбуждают в нас подозрение, что Людовик руководствовался таким же намерением обессилить своих вассалов, в каком так часто обвиняли других монархов, поощрявших Крестовые походы. Людовик Девятый успешнее всех других средневековых монархов старался восстановить прерогативы короны, но все, что он приобрел и для себя и для своего потомства, было приобретено не на востоке, а внутри его собственных владений; данный им обет был вызван энтузиазмом и болезнью и если он задумал его благочестивое безрассудство, за то он же сделался и его жертвой. Для вторжения в Египет он истощил и военные силы Франции и ее сокровища; он покрыл окружающее Кипр море тысячью восемьюстами парусными судами; его армия, по самым умеренным расчетам, достигла пятидесяти тысяч человек и если можно верить его собственному свидетельству в том виде, как оно передано нам восточным тщеславием, он высадился с девятью тысячами пятьюстами всадниками и ста тридцатью тысячами пехотинцами, совершившими свое благочестивое странствование под сенью его могущества.

Людовик прежде всех выскочил на берег в полном вооружении и с развевающейся перед ним хоругвью, а сильно укрепленная Дамиетта, которую его предшественники осаждали в течение шестнадцати месяцев, была покинута испуганными мусульманами при первом приступе. Но Дамиетта была первым его завоеванием и последним; и в пятом и в шестом Крестовых походах одинаковые бедствия были вызваны одинаковыми причинами и разразились на одном и том же месте. После пагубной отсрочки, во время которой в лагере возникла эпидемическая болезнь, франки двинулись от морского берега к столице Египта и напрягли все свои усилия, чтобы перейти через преждевременно разлившиеся воды Нила, которые заграждали им путь. На глазах у своего неустрашимого монарха французские бароны и рыцари выказали свое полное презрение к опасностям и к дисциплине; его брат граф д’Артуа, увлекшись опрометчивою храбростью, взял приступом город Массуру, и голуби-гонцы уведомили жителей Каира, что все потеряно. Но один солдат, впоследствии захвативший в свои руки скипетр, собрал спасавшиеся бегством войска; главные силы христиан далеко отстали от своего авангарда; Артуа был не в состоянии бороться с превосходными силами неприятеля и был убит. Французов беспрестанно обливали греческим огнем; на Ниле господствовали египетские галеры, в поле господствовали арабы; подвоз провианта прекратился; болезни и голод усиливались с каждым днем, и в то время, как отступление было признано необходимым, оно уже было невозможно. Восточные писатели признают, что Людовик мог бы спастись бегством, если бы решился покинуть своих подданных; он был взят в плен вместе с большей частью своих дворян; все те, которые не были в состоянии спастись от смерти службой или уплатой выкупа, были безжалостно умерщвлены, и городские стены Каира украсились развешанными на них головами христиан.

Короля Франции заковали в цепи; но великодушный победитель, который был внуком Саладинова брата, прислал своему царственному пленнику почетное одеяние и Людовик купил свою свободу и свободу своих солдат очищением Дамиетты и уплатой выкупа в четыреста тысяч золотых монет. Потомки боевых товарищей Нуреддина и Саладина, изнежившиеся от прекрасного климата и от роскоши, не были в состоянии бороться с цветом европейского рыцарства; они были обязаны победой своим рабам или Мамелюкам; эти отважные татарские уроженцы покупались у сирийских купцов в нежном возрасте и затем воспитывались в лагере и в султанском дворце. Но Египет скоро представил новый пример того, как опасны отряды преторианцев: после того как ярость этих свирепых животных была направлена против чужеземцев, она обрушилась на их благодетеля. Возгордившиеся своей победой Мамелюки умертвили Тураншаха, который был последним представителем своего рода, а самые смелые из убийц проникли в комнату пленного короля с обнаженными палашами и с руками еще запачканными в крови их султана. Своей твердостью Людовик внушил им уважение; их корыстолюбие взяло верх над их жестокосердием и религиозным рвением; переговоры привели к заключению мирного договора и королю Франции было дозволено отплыть в Палестину вместе с остатками его армии. Людовик провел четыре года в городе Акре, не будучи в состоянии проникнуть в Иерусалим и не желая возвращаться домой без всякой славы для своего отечества.

После шестнадцатилетнего благоразумия и отдыха, воспоминание о понесенном поражении побудило Людовика предпринять седьмой и последний Крестовый поход. Его финансы пришли в порядок, его владения расширились и выросло новое поколение воинов; он отплыл из Франции с новыми надеждами во главе шести тысяч человек конницы и тридцати тысяч человек пехоты. Эта экспедиция была вызвана потерей Антиохии; нелепая надежда окрестить тунисского короля побудила Людовика направиться к берегам Африки, а слух о хранившихся там громадных сокровищах примирил войска с мыслью, что от этого замедлится посещение Святой Земли. Вместо того чтобы иметь дело с новообращенным, пришлось вести осаду; французы задыхались и умирали среди жгучих песков; св. Людовик испустил дух в своей палатке и едва он успел закрыть глаза, как его сын и преемник подал сигнал к отступлению. “Так-то (говорил один остроумный писатель) кончил христианский король свою жизнь подле развалин Карфагена, ведя войну с последователями Мухаммеда в той стране, где Дидона ввела поклонение сирийским богам.”

Нельзя придумать более несправедливой и более нелепой конституции, чем та, которая ставит туземное население в постоянную рабскую зависимость от произвола иноземцев и рабов. Однако именно в таком положении находился Египет в течение с лишком пятьсот лет. Самые знаменитые султаны из династий Багаритов и Боргитов происходили от татар и черкесов, а власть двадцати четырех беев или военных вождей постоянно переходила не к их сыновьям, а к их служителям. Эти служители ссылались, как на великую хартию своих вольностей, на договор, заключенный Селимом Первым с республикой и оттоманский император до сих пор получает из Египта небольшую дань в знак подданства. За исключением небольших промежутков времени, отличавшихся внутренним спокойствием и порядком, царствование обоих династий было эпохой разбоев и кровопролитий; но хотя их трон и был поколеблен, он покоился на двух устоях - на дисциплине и храбрости; их владычество обнимало Египет, Нубию, Аравию и Сирию; их Мамелюки размножились с восьмисот всадников до двадцати пяти тысяч, а к этим военным силам присоединялась провинциальная милиция из ста семи тысяч пехотинцев, и они могли рассчитывать в случае надобности на помощь шестидесяти шести тысяч арабов. При таком могуществе и честолюбии султаны не могли долго выносить пребывание на берегах их владений враждебного и независимого народа, а если франки не были оттуда прогнаны в течение почти сорока лет, то они были этим обязаны смутам неупрочившегося владычества, вторжению монголов и случайной помощи воинственных пилигримов. В числе этих последних английский читатель заметит имя Эдуарда I, который поступил в число крестоносцев при жизни своего отца Генриха. Будущий завоеватель Уэльса и Шотландии освободил Акру от осады, имея под своим начальством тысячу солдат; он достиг с девятитысячной армией до Назарета, сравнялся репутацией со своим дядей Ричардом, своей храбростью заставил неприятеля согласиться на десятилетнее перемирие и возвратился домой с опасной раной, которую ему нанес кинжалом какой-то убийца-фанатик. Антиохия, которая благодаря своему географическому положению, была подвержена менее других городов бедствиям священной войны, была окончательно взята и разорена владетелем Египта и Сирии, султаном Бондокдаром или Бибарсом; латинское княжество перестало существовать и первый центр христианского владычества обезлюдел вследствие избиения семнадцати тысяч жителей и увода в плен ста тысяч. Приморские города Лаодикея, Габала, Триполи, Берит, Сидон, Тир и Яффа, равно как укрепленные замки иоаннитов и тамплиеров, сдались один вслед за другими, и владычество латинов ограничилось городом и колонией Сен-Жан д’Акрой, которую иногда называют более классическим именем Птолемаиды.