Чтение онлайн

Я с удовольствием приведу здесь подлинные слова и мнения историка Фальканда, писавшего во время и на самом месте этих событий с чувствами патриота и с прозорливостью государственного человека. “Констанция, родившаяся в Сицилии, выросшая с самой колыбели в удовольствиях и в достатке, и воспитанная в искусствах и нравах этого счастливого острова, уже давно покинула нас для того, чтобы обогатить варваров нашими сокровищами, а теперь возвращается к нам со своими варварскими союзниками для того, чтобы попирать ногами все, что есть прекрасного на ее почтенной родине. Я предвижу, с какой свирепостью появятся здесь сонмища варваров, какой страх овладеет нашими богатыми городами и селениями, расцветшими во время продолжительного мира, как они будут опустошены убийствами и грабежом и опозорены невоздержанностью и распутством врагов. Я предвижу избиение или порабощение наших граждан и изнасилование наших девушек и женщин. Что должны делать сицилийцы в этой крайности? (спрашивает он, обращаясь к одному из своих друзей). Путем единодушного избрания мужественного и опытного короля еще можно спасти Сицилию и Калабрию, а на легкомыслие апулийцев, всегда жаждущих какого-нибудь нового переворота, я не возлагаю никакого доверия и никаких надежд. Если мы лишимся Калабрии, то наши высокие башни, наше многочисленное юношество и морские военные силы Мессины все-таки будут в состоянии предохранить нас от вторжения чужеземцев. Но если свирепые германцы будут действовать заодно с мессинскими пиратами, если они опустошат огнем ту плодородную страну, которую так часто опустошает своим огнем гора Этна, то какие же средства обороны останутся у внутренней части острова, у тех прекрасных городов, которых никогда не должно бы было осквернять вторжение варвара. Катания была снова разрушена землетрясением; древняя доблесть Сиракуз исчезла в бедности и в одиночестве; но Палермо еще увенчан диадемой, и внутри его тройных стен живет немало предприимчивых христиан и сарацинов. Если бы эти две нации могли соединиться ради их общей безопасности под властью одного короля, они могли бы устремиться на варваров с неотразимой силой. Но если сарацины, выведенные из терпения неоднократными обидами, отвернутся от нас и восстанут, если они займут нагорные замки и морское прибрежье, христианам будет угрожать двойное нападение: они будут поставлены между молотом и наковальней и будут обречены на безнадежное и неизбежное рабство”. Мы не должны позабывать, что в настоящем случае лицо духовного звания ставит свое отечество выше своей религии, и что мусульмане, которых оно старается привлечь к совокупной обороне, еще были многочисленны и могущественны в сицилийском государстве.

Надежды или по меньшей мере желания Фальканда были частью удовлетворены единодушным избранием Танкреда, который был внук первого короля и хотя был незаконного происхождения, но отличался незапятнанными гражданскими и военными доблестями. В течение тех четырех лет, которыми закончились и его жизнь и его царствование, он постоянно удерживал напор германцев на самой отдаленной окраине апулийской границы, а то, что он возвратил неприятелю свою царственную пленницу Констанцию, не нанеся ей никакой обиды и не потребовав никакого выкупа, как кажется, заходило за пределы того великодушия, которое допускалось политикой и благоразумием. После его смерти его жена и его малолетний сын лишились престола без сопротивления, и Генрих продолжал свое победоносное наступление из Капуи в Палермо. Его успех уничтожил политическое равновесие в Италии, и если бы папа и вольные города руководствовались своими явными и существенными интересами, они употребили бы в дело все земные и небесные силы для того, чтобы не допустить опасного присоединения сицилийского королевства к германской империи. Но политическая изворотливость, за которую так часто хвалили или хулили Ватикан, оказалась в этом случае недальновидной и бездейственной, и если правда, что Целестин Третий сшиб ногой императорскую корону с головы павшего перед ним ниц Генриха, то такое проявление бессильного высокомерия могло лишь заглушить в сердце императора чувство признательности и сделать из него врага. Генуэзцы, которые вели выгодную торговлю в Сицилии и завели там свои поселения, вняли обещаниям Генриха, что его признательность будет беспредельна и что он скоро удалится; их флот владычествовал в Мессинском проливе, и они открыли императору вход в Палермский порт, а первым делом его управления было уничтожение привилегий и отобрание, собственности этих неосторожных союзников. Последнее из высказанных Фалькандом ожиданий не сбылось вследствие раздоров, возникших между христианами и магометанами; они вступили между собой в борьбу внутри столицы; несколько тысяч магометан было убито, но оставшиеся в живых их единоверцы укрепились в горах и в течение с лишком тридцати лет нарушали внутреннее спокойствие острова. Политические расчеты побудили Фридриха Второго переселить шестьдесят тысяч сарацинов в Нокеру, что в Апулии. В своей борьбе с римской церковью и император и его сын Манфред пользовались позорной помощью врагов Христа, и эта мусульманская колония сохраняла внутри Италии и свою религию и свои нравы, пока не была с корнем уничтожена в конце тринадцатого столетия усердием и мстительностью принцев из дома Анжу. Все бедствия, которые заранее оплакивал красноречивый Фальканд, были превзойдены жестокосердием и жадностью германского завоевателя, осквернявшего королевские гробницы и разыскивавшего скрытые сокровища и в палермском дворце, и в городе, и во всем королевстве; жемчуг и драгоценные каменья было нетрудно скрыть, но собранное в Сицилии золото и серебро было навьючено на ста шестидесяти лошадях. Юный король, его мать и сестры и знатные люди обоего пола были поодиночке размещены по альпийским крепостям и, по поводу самых легких слухов о восстании пленников, их лишали жизни, или выкалывали им глаза, или делали из них кастратов. Сама Констанция была тронута бедственным положением своего отечества; эта представительница норманнского королевского рода старалась сдерживать своего деспотического супруга и сохранить наследственные владения своего новорожденного сына, который был так знаменит в следующем веке под именем императора Фридриха Второго. Через десять лет после этого переворота французские монархи присоединили герцогство Нормандию к своим владениям; скипетр старинных герцогов Норманнских был передан внучкой Вильгельма Завоевателя дому Плантагенетов, и предприимчивые норманны, стяжавшие столько трофеев во Франции, Англии и Ирландии, в Апулии, в Сицилии и на Востоке, смешались путем побед или путем рабства с побежденными нациями.

ГЛАВА LVII

Тюрки сельджуки.
– Их восстание против завоевателя Индостана, Махмуда.
– Тогрул покоряет Персию и покровительствует халифам.
– Поражение и взятие в плен императора Романа Алп-Арсланом.
– Могущество и великолепие Малик-шаха.
– Завоевание Малой Азии и Сирии.
– Положение и угнетенное состояние Иерусалима.
– Благочестивые странствования к гробу Господню. 980-1152 г.г.

С острова Сицилии читатель пусть теперь перенесется за Каспийское море, откуда вышли те тюрки или туркмены, против которых был главным образом предпринят первый Крестовый поход. Империя, основанная ими в шестом столетии в скифских странах, уже давно распалась; но их имя еще пользовалось громкой известностью среди греков и на Востоке, а остатки этой нации, состоявшие из могущественных и независимых племен, были рассеяны по степям от Китая до берегов Окса и Дуная; венгерская колония вошла в состав европейской республики, а азиатские троны были заняты рабами и солдатами тюркского происхождения. В то время как копье норманнов поработило Апулию и Сицилию, толпы этих северных пастухов рассеялись по персидскому царству; их князья из рода Сельджуков основали могущественную и прочную империю на всем пространстве от Самарканда до границ Греции и Египта, и тюрки постоянно владели Малой Азией до той поры, когда их победоносное знамя было водружено на Софийском соборе.

Одним из самых могущественных тюркских монархов был Махмуд Газневи, царствовавший в восточных провинциях Персии через тысячу лет после рождения Христа. Его отец Сабуктегин был рабом того раба, который сам был рабом при повелителе правоверных. Но в этой рабской генеалогии первая ступень была чисто номинальная, так как на ней стоял владетель Трансоксианы и Хорасана, находившийся в номинальной зависимости от халифа Багдадского; на второй ступени стоял государственный министр, полководец Саманидов, разорвавший своим восстанием узы политического рабства. Но третью ступень занимал в семействе этого мятежника настоящей домашний раб Сабуктегин, возвысившийся благодаря своему мужеству и ловкости до звания главного начальника города и провинции Газни в качестве зятя и преемника своего признательного повелителя. Приходившая в упадок династия Саманидов сначала находила защитников в своих служителях, а в конце концов была ими свергнута, и среди общественной неурядицы фортуна Махмуда становилась все более и более блестящей. Для него был впервые придуман титул султана и его владения расширились от Трансоксианы до окрестностей Исфагана, от берегов Каспийского моря до устьев Инда; но главным источником славы и богатства была для него священная война с индостанскими Генту. Описание всех битв и осад, происходивших во время его двенадцати экспедиций, едва ли могло бы уместиться в одном волюме, а я не могу посвятить ему и целой страницы. Этого мусульманского героя никогда не устрашали ни неблагоприятное время года, ни вышина гор, ни ширина рек, ни бесплодие пустынь, ни многочисленность врагов, ни грозный вид их боевых слонов. В своих завоеваниях султан Газни зашел далее Александра; после трехмесячного перехода через возвышенности Кашмира и Тибета он достиг знаменитого города Киннога на Верхнем Ганге и в морском сражении, происходившем на одном из рукавов Инда, разбил флот туземцев, состоявший из четырех тысяч судов. Дели, Лахор и Мультан были принуждены отворить перед ним свои ворота; плодородная страна Гуджарат возбудила его честолюбие, и он нескоро решился покинуть ее, а его жадность внушила ему бесплодное намерение открыть те острова Южного океана, которые были богаты золотом и благовонными веществами. Благодаря уплате дани райи сохранили свои владения, а жители свою жизнь и свое имущество; но к религии Индостана ревностный мусульманин был жестокосерден и беспощаден; много сотен храмов и пагод было срыто до основания; много тысяч идолов было разрушено, а драгоценный материал, из которого были сделаны эти идолы, послужил для служителей пророка и поощрением и наградой. На Гуджаратском мысу, в окрестностях города Диу, который принадлежал к числу остатков от прежних португальских владений, была построена Сумнатская пагода. Она пользовалась доходами с двух тысяч селений; две тысячи брахманов были посвящены в звание служителей местного бога, которого они обмывали ежедневно утром и вечером водами отдаленного Ганга; под их начальством состояли триста музыкантов, триста цирюльников и пятьсот танцовщиц, отличавшихся знатностью своего происхождения или красотой. Доступ к храму охранялся с трех сторон океаном; проход через перешеек был загражден натуральной или искусственной пропастью, а город и его окрестности были населены фанатиками. Эти фанатики признавали, что Кинног и Дели были наказаны за свои прегрешения, и объявили, что если нечестивый чужеземец осмелится приблизиться к их священной территории, на его голову наверное падет божеское мщение. Этот вызов побудил благочестивого Махмуда лично померяться силами с индийским божеством. Пятьдесят тысяч поклонников этого божества были поражены насмерть копьем мусульман; на стены победители взобрались по лестницам; святилище было осквернено, и завоеватель стал наносить своей железной палицей удары в голову идола. Испуганные брахманы, как рассказывают, предложили ему выкуп в размере десяти миллионов стерлингов, а самые благоразумные из его советников настоятельно доказывали ему, что уничтожение сделанного из камня изображения не изменить чувств Генту и что эта большая сумма могла бы быть употреблена на вспомоществование правоверным. “Ваши доводы, - отвечал им султан, - основательны и красноречивы; но Махмуд никогда не согласится выставить себя в глазах потомства торговцем идолами”. Он повторил удары, и скрытое внутри статуи сокровище из жемчуга и рубинов объяснило причину благочестивой щедрости брахманов. Осколки идола были отправлены в Газни, Мекку и Медину. Известие об этом назидательном событии дошло до Багдада, и халиф почтил Махмуда титулом поборника фортуны и религии Мухаммеда.

От описания кровавых сцен, которыми наполнена история всех наций, я с удовольствием перехожу к собиранию тех цветков, которые пахнут просвещением и добродетелью. Имя Махмуда Газневи до сих пор чтят на Востоке; его подданные наслаждались благосостоянием и внутренним спокойствием; его пороки были прикрыты религией, а следующие два случая из его домашней жизни послужат доказательством его справедливости и великодушия.

I. В то время как султан присутствовал на заседании верховного совета, один из его подданных пал ниц перед его троном и принес ему жалобу на наглость родного турецкого солдата, который выгнал его из дома и с брачного ложа. “Не высказывайте громко ваших жалоб, - сказал Махмуд, - а уведомьте меня, как только этот солдат снова придет в ваш дом; я сам хочу произнести приговор над виновным и наказать его”. Получив ожидаемое извещение, султан отправился вслед за своим путеводителем, окружил дом своими телохранителями и, погасив факелы, постановил смертный приговор над преступником, уличенным в захвате чужой собственности и в прелюбодеянии. После того как этот приговор был приведен в исполнение, факелы были снова зажжены: Махмуд, став на колена, стал молиться, а потом, встав на ноги, попросил чего-нибудь поесть и бросился на поданное кушанье с жадностью проголодавшегося человека. Бедняк, получивший это удовлетворение за нанесенную ему обиду, не был в состоянии воздержаться от восклицаний, в которых выразил свое удивление и свое любопытство, а любезный монарх снизошел до объяснения мотивов своего странного образа действия: “Я имел основание подозревать, что только который-нибудь из моих сыновей мог осмелиться совершить такое преступление, и я погасил факелы для того, чтобы мое правосудие было слепо и неумолимо. В моей молитве я благодарил Бога за открытие преступника, а с той минуты, как вы обратились ко мне с вашей жалобой, я находился а таком тревожном состоянии, что три дня ничего не ел”.

II. Султан Газни объявил войну против династии Бундов, царствовавшей в западной Персии; его обезоружило послание вдовствующей султанши, и он отложил нападение до достижения ее сыном совершеннолетия. “При жизни моего супруга, - писала хитрая регентша, - я всегда опасалась вашего честолюбия; он был такой монарх и такой воин, что был достоин с вами померяться. Его уже нет на этом свете; его скипетр перешел к женщине и к ребенку, и вы не осмелитесь напасть ни на этого малолетнего ребенка, ни на эту слабую женщину. Как была бы бесславна ваша победа и как было бы позорно ваше поражение! а ведь исход борьбы в руках Всевышнего”. Корыстолюбие было единственным черным пятном на благородном характере Махмуда, а эта страсть еще никогда не находила для себя более полного удовлетворения. Восточные писатели заходят за пределы вероятного, когда описывают такие массы золота и серебра, каких еще никогда не накопляла человеческая жадность, и такие громадные жемчуги, бриллианты и рубины, каких еще никогда не производила природа. Впрочем, почва Индостана чрезвычайно богата драгоценными каменьями; его торговля во все века собирала золото и серебро со всего мира, а на его сокровища впервые наложил руку магометанский завоеватель. Поведение Махмуда в последние дни его жизни ясно обнаружило тщету богатств, которые так трудно было приобрести и сохранить, но с которыми все-таки пришлось расстаться. Он обошел обширные помещения, в которых хранилось сокровище Газни, горько заплакал и снова запер за собою двери, ни с кем не поделившись хотя бы частицей тех богатств, которых он уже не мог сохранить. На следующий день он сделал смотр своим военным силам, состоявшим из ста тысяч пехотинцев, пятидесяти пяти тысяч всадников и тысячи трехсот боевых слонов. Он снова проливал слезы при мысли о непрочности человеческого величия, а его скорбь еще усилилась при известии об успешных неприязненных действиях туркмен, которым он открыл доступ внутрь своих персидских владений.

При теперешней немногочисленности азиатского населения власть установленных правительств и заботы о земледелии ограничиваются окрестностями городов, а дальние страны предоставлены пастушеским племенам арабов, курдов и туркмен. Эти последние разделяются на две большие орды, поселившиеся по обеим сторонам Каспийского моря: западная колония может выставить для войны сорок тысяч солдат; восточная колония, менее доступная для любознательных путешественников, но более сильная и более многолюдная, состоит почти из ста тысяч семейств. Эти поселенцы сохранили среди цивилизованных наций нравы скифских степей; они перекочевывают с места на место сообразно с временем года и пасут свои стада среди развалин дворцов и храмов. Их стада мелкого и крупного скота составляют их единственное богатство; их палатки черные или белые, сообразно с цветом знамени, покрываются войлоком и имеют кругообразную форму; зимой они носят овчины, летом одежды из суконных или из бумажных материй; физиономии мужчин грубы и свирепы, физиономии женщин кротки и привлекательны. Бродячая жизнь поддерживает в них воинственный дух и уменье владеть оружием; они сражаются, сидя на конях, а их мужество обнаруживается в частых ссорах то друг с другом, то с соседями. За право пользоваться пастбищами они уплачивают небольшую дань владетелю страны, но домашняя юрисдикция находится в руках их вождей и старшин. Первое переселение восточных туркмен, этих самых древних представителей своей расы, может быть отнесено к десятому столетию христианской эры. В то время, как могущество халифов стало приходить в упадок, а их полководцы обнаруживали свое бессилие, Яксарт уже не мог служить преградой для внешних врагов; после каждого нашествия туркмен - все равно оканчивалось ли оно победой или отступлением - некоторые из кочевых туркменских племен принимали веру Мухаммеда и получали право селиться на обширных и отличавшихся прекрасным климатом равнинах Трансоксианы и Хорезма. Стремившиеся к верховной власти тюркские арабы поощряли эти переселения, пополнявшие их армии новыми рекрутами, наводившие страх и на их подданных и на их соперников и охранявшие границу от более диких туркменских туземцев; и Махмуд Газневи придерживался такой же политики, но в таких размерах, каким еще не было примера в прошлом; ему объяснил его ошибку вождь сельджуков, живший на бухарской территории. Султан спросил у него, сколько людей может он доставить для военной службы. “Если вы пришлете, - отвечал Измаил, - одну из этих стрел в наш лагерь, пятьдесят тысяч ваших служителей сядут на коней”. “А если бы это число оказалось недостаточным?” - продолжал Махмуд.- “Пошлите эту вторую стрелу в орду Балика, и вы получите еще пятьдесят тысяч”.
– “Но если бы мне понадобились, - сказал Газневи, старавшийся скрыть свое беспокойство, - все военные силы ваших союзных племен?- “Пошлите мой лук, - отвечал Исмаил, - и когда его покажут всем племенам, двести тысяч всадников явятся на этот вызов”. Убоявшись дружбы такого могущественного человека, Махмуд переселил самые беспокойные племена внутрь Хорасана, где они были отделены от своих соотечественников рекою Оксом и были со всех сторон окружены покорными Махмуду городами. Но внешний вид страны скорее прельстил, чем устрашил переселенцев, а отсутствие султана Газни и затем его смерть ослабили энергию правительственной власти. Пастухи превратились в разбойников, а из разбойничьих шаек образовалась армия завоевателей; она стала опустошать Персию вплоть до Исфагана и до берегов Тигра, и туркмены не стыдились или не боялись померяться своим мужеством и числом с самыми гордыми азиатскими монархами. Сын и преемник Махмуда, Масуд слишком долго пренебрегал предостережениями самых благоразумных своих советников. “Ваши враги, - неоднократно говорили они ему, - были сначала роем муравьев; теперь они уже обратились в маленьких змей, а если вы немедленно их не раздавите, они сделаются так же ядовиты и сильны, как большие змеи”. Война то прекращалась перемириями, то снова возобновлялась, а полководцы султана то имели успех, то терпели неудачу; наконец султан лично выступил в поход против туркмен, которые устремились на него со всех сторон в беспорядке и с дикими криками. “Масуд, - как рассказывает персидский историк, - один устремился на встречу потока, где был со всех сторон окружен блестящим оружием врагов, но он выказал такую гигантскую силу и такое мужество, какими еще никогда не отличался никакой царь. Он нашел такую помощь в некоторых из своих приближенных, которых он поощрял словами и примером, и в том чувстве чести, которое свойственно мужеству, что повсюду, куда он направлял гибельные удары своего меча, неприятель или падал ниц перед ним, или бежал от него. Но в ту минуту, как победа, по-видимому, развевалась на его знамени, позади его все предвещало беду; когда он оглянулся кругом, он увидел, что почти вся его армия, за исключением отряда, находившегося под его личным начальством, торопливо спасалась бегством”. Некоторые из военачальников тюркского происхождения покинули Газневи из трусости или потому, что изменили ему, и этой достопамятной Дандеканеской битвой была основана в Персии династия царей-пастухов.

Победоносные туркмены немедленно приступили к избранию царя, и если можно верить довольно правдоподобному рассказу одного латинского историка, жребий решил, кому быть их повелителем. На нескольких стрелах были надписаны сначала названия племен, потом названия семейств, принадлежавших к избранному племени, и, наконец, имена членов этих семейств; стрелы вынимал из связки ребенок, и таким путем верховная власть досталась Тогрул-Беку, сыну Михаила, который был сыном Сельджука; имя этого последнего сделалось бессмертным благодаря величию его потомства. Султан Махмуд хотя и хвалился знанием национальной генеалогии, но сознавался, что ему неизвестна генеалогия Сельджуков; однако начальник этого рода, как кажется, был одним из могущественных и известных вождей. За то, что он осмелился проникнуть в гарем своего государя, Сельджук был изгнан из Туркестана; он переправился вместе с многочисленной толпой своих друзей и вассалов через Яксарт, стал лагерем в окрестностях Самарканда, принял религию Мухаммеда и снискал венец мученика в войне с неверными. Он дожил до ста семи лет, пережил своего сына и принял на себя попечение о своих двух внуках Тогрул и Иафар; старшему из них было сорок пять лет, когда он был возведен в звание султана в царственном городе Нишапуре. Его доблести оправдали слепую случайность, которой он был обязан своим избранием. Его храбрость не требует похвал, так как она была общим достоянием всех тюрков, а его честолюбие равнялось его храбрости. Он выгнал Газневи из восточной части Персии и, стремясь к завоеванию стран с более мягким климатом и более богатых, мало-помалу оттеснил Газневи к берегам Инда. На западе он низвергнул династию Бундов, и скипетр Ирана перешел от персов к тюркам. Те монархи, которые уже испытали на себе меткость стрел сельджуков или опасались ее, преклоняли свою голову перед победителем; вследствие завоевания Азербайджана или Мидии он приблизился к границам римских владений, и этот вождь пастухов осмелился отправить посла или глашатая с требованием от константинопольского императора дани и покорности. В своих собственных владениях Тогрул был отцом своих солдат и своего народа; благодаря его твердому и справедливому управлению Персия избавилась от следствий анархии, и те же самые руки, которые обогрялись кровью, сделались охранительницами правосудия - и общественного спокойствия. Более грубые и, быть может, более благоразумные из туркмен по-прежнему жили в палатках своих предков, и эти военные колонии распространились от берегов Окса до берегов Евфрата благодаря покровительству своих туземных монархов. Но те тюрки, которые жили при дворе и в городах, цивилизовались благодаря деловым занятиям и утратили прежнюю грубость нравов благодаря жизненным наслаждениям; они стали подражать одежде, языку и нравам персов, а царские дворцы Нишапура и Рея отличались порядком и роскошью больших монархий. Самые достойные из арабов и персов достигали высших государственных должностей, и вся тюркская нация горячо и искренно перешла в религию Мухаммеда. Именно этот факт и был причиной резкого различия между теми сонмищами северных варваров, которые разлились по Европе, и теми, которые разлились по Азии. Между мусульманами точно так же, как и между христианами, непрочные местные традиции заглохли перед здравым смыслом и авторитетом господствующей системы, перед старинною репутацией и перед общим сочувствием народов. Но торжество Корана было более чисто и достохвально, потому что оно обошлось без помощи того внешнего блеска богослужения, который мог привлекать к себе язычников некоторым сходством с идолопоклонством. Первый из сельджукских султанов отличался своим религиозным рвением и искренностью своей веры; он ежедневно произносил те пять молитв, которые предписаны правоверным; первые два дня каждой недели он выдерживал особый пост и в каждом городе строил мечеть прежде, чем приступить к постройке дворца.

Вместе с верою в Коран сын Сельджука усвоил глубокое уважение к преемнику пророка; но этот высокий титул оспаривали друг у друга халифы багдадский и египетский и каждый из двух соперников старался убедить могущественного, но необразованного варвара в превосходстве своих прав. Махмуд Газневи принял сторону Аббассидов и с негодованием отвергнул почетное одеяние, привезенное ему послом Фатимидов. Однако неблагодарный Хашемит переменился и назначил сельджукского султана своим светским заместителем над мусульманским миром. Так как Тогрул верно исполнял и расширял обязанности, наложенные на него этим важным званием, то он был призван содействовать освобождению халифа Кайема и повиновался этому священному призыву, доставлявшему ему случай завоевать еще одно царство. Повелитель правоверных, превратившийся в окруженный почетом призрак, дремал в своем багдадском дворце. Его служитель или повелитель, князь Бундов уже не был в состоянии защищать его от наглости мелких тиранов, и берега Евфрата и Тигра подпали под власть взбунтовавшихся эмиров тюркских и арабских. Прибытия завоевателя ожидали как благодеяния, а временное зло, которое могли причинить огонь и меч, считалось хотя и крайне неприятным, но благотворным средством, с помощью которого только и можно было восстановить порядок. Персидский султан выступил из Хамадана во главе таких военных сил, которым никто не был в состоянии сопротивляться; тех, кто держал себя с гордостью, он поражал беспощадно, а тех, кто преклонялся перед ним, он миловал; князь Бундов исчез; головы самых упорных бунтовщиков были положены к стопам Тогрула, и он преподал урок повиновения жителям Мосула и Багдада. После наказания виновных и восстановления внутреннего спокойствия коронованный пастух принял награду за свои труды, и блестящая комедия изобразила торжество религиозных предрассудков над могуществом варваров. Тюркский султан отплыл по Тигру, высадился у ворот Ракки и совершил свой въезд верхом на коне. Он почтительно сошел с коня у входа во дворец и пошел пешком, а впереди его шли снявшие с себя оружие эмиры. Халиф сидел, прикрывшись черным покрывалом; на его плечах была надета черная мантия Аббассидов, и он держал в руке посох пророка Божия. Завоеватель Востока преклонил свою голову до земли, простоял несколько времени в смиренной позе и затем его провели к трону визирь и переводчик. После того как Тогрул воссел на втором троне, был прочитан вслух патент, назначавший его временным заместителем Мухаммедова преемника. На него надевали одно вслед за другим семь почтенных одеяний и ему подарили семерых рабов, родившихся в семи странах аравийского царства. Его мистическое покрывало надушили мускусом, а в знак его двойного владычества над Востоком и над Западом на его голову надели две короны и его опоясали двумя палашами. После этой церемонии султана удержали от вторичного земного поклона, но он два раза поцеловал руку повелителя правоверных, а глашатаи провозгласили во всеуслышание его титулы при одобрительных возгласах мусульман. Во время вторичного посещения Багдада сельджукский монарх снова спас халифа от его врагов и почтительно вел за узду мула, на котором халиф возвращался из тюрьмы во дворец. Их союз был скреплен бракосочетанием сестры Тогрула с преемником пророка. Халиф Кайем охотно принял тюркскую девушку в свой гарем, но он высокомерно отказался выдать свою дочь за султана, не желая смешивать кровь Хашемитов с кровью скифского пастуха; он тянул переговоры об этом браке несколько месяцев, пока постепенное уменьшение его доходов не напомнило ему, что он все еще находится под властью повелителя. Вскоре после своего вступления в брак с дочерью Кайема Тогрул кончил жизнь; так как он не оставил после себя потомства, то титул и прерогативы султана перешли к его племяннику Алп-Арслану, имя которого мусульмане стали произносить в публичных молитвах вслед за именем халифа. Впрочем, этот переворот доставил Аббассидам и более свободы и более могущества. Владычествовавшие над Азией тюркские монархи относились без зависти к внутреннему управлению, имевшему своим средоточием Багдад, и повелители правоверных избавились от тех унизительных притеснений, которым их подвергали присутствие и бедность персидской династии.

С тех пор как халифы утратили прежнее могущество, выродившиеся сарацины занимались внутренними раздорами и не посягали на принадлежавшие Римской империи азиатские провинции, расширившиеся, благодаря победам Никифора, Цимисхия и Василия, до Антиохии и до восточных границ Армении. Через двадцать пять лет после смерти Василия его преемники внезапно подверглись нападениям неизвестной им варварской расы, соединявшей мужество скифов с фанатизмом новообращенных и имевшей в своем распоряжении искусства и богатства могущественной монархии. Мириады тюркских всадников рассыпались вдоль границы на протяжении шестисот миль от Тавра до Эрзерума и в честь арабского пророка была пролита кровь ста тридцати тысяч христиан. Впрочем, военные предприятия Тогрула не имели для греческой империи никаких важных или прочных последствий. Поток повернул в сторону от ничем не защищенной местности; султан предпринял осаду одного армянского города, но прекратил ее без славы или без успеха; незначительные военные действия то возобновлялись, то прекращались с переменными счастьем, а храбрость македонских легионов напомнила о славе завоевателя Азии. Имя Алп-Арслана (храброго льва) выражало ходячее понятие о том, какие свойства составляют совершенство человеческой натуры, а преемник Тогрула действительно был одарен свирепостью и благородством этого царственного зверя. Он перешел через Евфрат во главе тюркской кавалерии и вступил в главный город Каппадокии, Кесарию, которая привлекала его славой и богатством храма, воздвигнутого там в честь св. Василия. Благодаря своей прочности здание устояло против его нападений, но он унес украшенные золотом и жемчугом двери святилища и осквернил мощи святого, человеческие слабости которого были в то время прикрыты почтенной ржавчиной древности. Алп-Арслан довершил завоевание Армении и Грузии. В ту пору армянское царство уже не управлялось самостоятельными монархами, а его население утратило прежнее мужество; константинопольские наемные войска, состоявшие из ненадежных иноземцев, из неопытных и незнакомых с дисциплиной новобранцев, покидали без боя искусственные укрепления. В Константинополе позабыли на другой же день об утрате этих важных пограничных владений, а католики не были ни удивлены, ни недовольны тем, что Христос и его Матерь предали в руки неверных население, так глубоко зараженное ложными учениями Нестория и Евтихия. Грузины, или иберы, оказали более упорное сопротивление в лесах и долинах Кавказских гор, но тюркский султан и его сын Малик были неутомимы в этой священной войне; они требовали от своих пленников как светской покорности, так и духовной, а тех неверных, которые не хотели отказаться от религии своих предков, заставляли носить вместо ожерелий и браслетов железные конские подковы в знак позора. Впрочем, эта перемена религии не была ни искренней, ни всеобщей, и в течение многовекового рабства у грузин не прерывался ни ряд монархов, ни ряд епископов. Но эта раса, одаренная от природы внешним совершенством, погрязла в бедности, невежестве и пороках; она исповедует христианство только на словах, а если она избавилась от навязанной ей ереси, то это произошло от того, что по своему невежеству она неспособна запомнить какие бы то ни было метафизические догматы.

Алп-Арслан не подражал притворному или искреннему великодушию Махмуда Газневи и без всяких угрызений совести напал на владения греческой императрицы Евдокии и ее детей. Она была так испугана его военными успехами, что отдала и свою руку и свой скипетр солдату, и Роман Диоген был возведен в звание императора. Из патриотизма, а может быть и из высокомерия, Роман выступил из Константинополя через два месяца после своего вступления на престол, а в следующем году он выступил в поход, к общему скандалу, во время празднования Пасхи. Во дворце Диоген был не более как супруг Евдокии, но в лагерях он был императором римлян и держал себя на высоте этого звания с слабыми средствами и с непреодолимой твердостью. Своим мужеством и своими военными успехами он внушал солдатам бодрость, подданным надежду, врагам страх. Тюрки проникли внутрь Фригии; но султан предоставил своим эмирам ведение войны, а их многочисленные отряды рассеялись по Азии в полной уверенности в победе. В то время как они были обременены добычей и позабыли о дисциплине, греки напали на них поодиночке и разбили их; император был так деятелен, что сам успевал быть повсюду и в то время, как до тюрок дошло известие о его экспедиции в Антиохию, они потерпели от него поражение на возвышенностях подле Трапезунда. Во время трех трудных кампаний тюрки были оттеснены за Евфрат, а в четвертую и последнюю кампанию Роман предпринял освобождение Армении. Страна была так опустошена, что ему пришлось взять с собою съестные припасы на два месяца и он приступил к осаде Маназкерда,- важной крепости, находившейся на половине дороги между теперешними городами Эрзерумом и Ваном. Его армия состояла по меньшей мере из ста тысяч человек. Константинопольская армия получила подкрепления, состоявшие из недисциплинированных отрядов, которые были набраны во Фригии и в Каппадокии; но ее главную силу составляли европейские подданные и союзники - македонские легионы и болгарские эскадроны, молдавская орда узов, которые сами принадлежали к тюркской расе, а главным образом наемные отряды отважных франков и норманнов. Эти последние находились под начальством храброго Урсела Балиола, родственника или родоначальника шотландских королей и славились своим умением владеть оружием или, по греческому выражению, искусным исполнением пиррической пляски.