Чтение онлайн

Военные предприятия мусульман получили от пророка священный характер; но между его разнообразными поручениями и между примерами его собственной жизни халифы принимали за руководство правила веротерпимости, с помощью которых можно было обезоруживать сопротивление неверных. Аравия считалась храмом и наследственным достоянием Мухаммедова Бога; но на все другие, населявшие землю народы, он не взирал с такою же заботливостью и любовью. Его поклонники считали себя вправе истреблять политеистов и идолопоклонников, которым было незнакомо Его имя; но более благоразумная политика заменила требования закона, и магометанские завоеватели Индостана после нескольких вспышек религиозной нетерпимости пощадили пагоды этой благочестивой и многолюдной страны. Последователи Авраама, Моисея и Иисуса были торжественно приглашены принять совершенное откровение Мухаммеда; но если они предпочитали уплату умеренной дани, им предоставляли свободу совести и религиозного культа. На полях сражений обреченные на смерть пленники сохраняли свою жизнь, если соглашались исповедовать ислам; женщин заставляли переходить в веру их повелителей, а путем воспитания малолетних пленников мало-помалу увеличивалось число искренних новообращенных. Но миллионы тех африканцев и азиатов, которые увеличивали туземные отряды правоверных арабов до небывалых размеров, заявляли о своей вере в единого Бога и в его пророка не столько по принуждению, сколько под влиянием соблазна. Стоило повторить краткое изречение и позволить обрезать крайнюю плоть - и подданный или раб, пленник или преступник мгновенно превращался в свободного и равноправного товарища победоносных мусульман. Этим путем можно было загладить всякие грехи и освободиться от всяких обязательств: обет безбрачия уступал место удовлетворению природных влечений; труба сарацинов пробуждала деятельные умы, погрузившиеся в дремоту внутри монастырей, и, среди этого повсеместного переворота, каждый член нового общества достигал такого уровня, какой соответствовал его способностям и его мужеству. Толпу одинаково соблазняли и те блага, которыми арабский пророк награждал в этой жизни, и те невидимые блага, которые он сулил в будущей жизни, а из любви к ближнему мы готовы верить, что многие из новообращенных искренно верили в истину и святость его откровения. Пытливому политеисту это откровение должно было казаться согласным и с человеческою натурой, и с натурой божества. Более чистая, чем система Зороастра, и более великодушная, чем закон Моисеев, Мухаммедова религия могла казаться менее несогласной с рассудком, чем те мистерии и суеверия, которые извращали в седьмом столетии простоту евангельского учения.

В обширных персидских и африканских провинциях магометанство с корнем уничтожило национальную религию. Между восточными сектами только двусмысленная теология магов сохранила свое существование; но светские произведения Зороастраможно было при некоторой ловкости прицеплять к нити божественного откровения под прикрытием высокочтимого имени Авраама. Их принцип зла, демона Аримана можно было выдавать и за соперника бога света, и за его создание.

В персидских храмах не было икон; но поклонение солнцу и огню можно было клеймить названием грубого и преступного идолопоклонства. Пример Мухаммеда и благоразумие халифов установили более снисходительную точку зрения; маги или гербы были причислены вместе с иудеями и с христианами к тому народу, который держится писаного закона, и даже в третьем столетии хиджры город Герат еще представлял резкий контраст между религиозным фанатизмом частных людей и публичной веротерпимостью. Магометанские законы обеспечивали гражданскую и религиозную свободу живших в Герате гебров под условием уплаты ежегодной дани; но недавно построенную скромную мечеть совершенно затемнял своим великолепием стоявший неподалеку древний храм Солнца. Один фанатичный имам стал жаловаться в своих проповедях на это скандальное соседство и стал укорять правоверных за их малодушие или равнодушие. Возбужденный его проповедями народ стал бесчинствовать; два молитвенных дома были преданы пламени, и на свободном месте был немедленно заложен фундамент для постройки новой мечети. Обиженные маги обратились с жалобой к владетелю Хорасана; он обещал им справедливое удовлетворение, но - к общему удивлению - четыре тысячи почтенных и пожилых гератских граждан единогласно поклялись, что языческое капище никогда не существовало; расследование прекратилось, а совесть мусульман (говорит историк Мирхонд) удовлетворялась этой священной и похвальной ложной клятвой. Впрочем, персидские храмы приходили в упадок большею частью вследствие постепенной и всеобщей отвычки посещать их. Эта отвычка была постепенна, потому что не относилась ни к какому особому времени или месту и не сопровождалась ни гонениями, ни сопротивлением. Она была всеобщей, потому что все страны от Шираза до Самарканда усвоили религию Корана, а уцелевшее местное наречие свидетельствует о том, что тамошние мусульмане были родом персы. Жившие среди гор и степей упрямые неверные держались суеверия своих предков, и слабое воспоминание о теологии магов сохранилось в Кирманской провинции, вдоль берегов Инда, среди укрывшихся в Сурате изгнанников и в той колонии, которую шах Аббас основал в прошлом столетии у ворот Исфахана. Главный первосвященник удалился на гору Эльбурс, находившуюся в восемнадцати милях от города Иезда: вечный огонь (если он еще не перестает гореть) недоступен для взоров неверных; но его местопребывание служит школой, прорицалищем и целью для благочестивых странствований гербов, которые отличаются резкими и однообразными чертами лица, свидетельствующими о том, что в их крови нет никакой посторонней примеси. Восемьдесят тысяч семейств ведут там невинную и трудолюбивую жизнь под управлением своих старшин; средства существования они извлекают из некоторых оригинальных произведений промышленности и из занятия различными промыслами, а землю они возделывают с тем усердием, которое внушается религиозным долгом. Их невежество устояло против деспотизма шаха Аббаса, который прибегал и к угрозам, и к пыткам из желания получить от них пророческие книги Зороастара, и эти ничтожные остатки магов существуют до сих пор благодаря умеренности или презрению их теперешних монархов.

Северный берег Африки есть единственная страна, в которой свет евангельского учения совершенно угас после продолжительного и полного господства. Знания, заимствованные из Карфагена и Рима, погрузились во мрак невежества, и уже никто не интересовался учением Киприана и Августина. Пятьсот епископских церквей погибли от ярости донатистов, вандалов и мавров. Усердие священнослужителей ослабевало, их число уменьшалось, и народ, у которого не было ни дисциплины, ни знаний, ни упований, с покорностью преклонился под иго арабского пророка. Через пятьдесят лет после того, как греки были прогнаны, африканский наместник уведомил халифа, что уплата дани неверными прекратилась вследствие их обращения в магометанство, и хотя он этим способом старался прикрыть свое лукавство и свои приготовления к восстанию, для его отговорки служило оправданием быстрое и обширное распространение магометанской религии. В следующем столетии было отправлено из Александрии в Кайруан чрезвычайное посольство, состоявшее из пяти епископов. Яковитский патриарх поручил им поддержать и оживить угасавшие искры христианства; но вмешательство иноземного прелата, не имевшего ничего общего с латинами и жившего во вражде с католиками, свидетельствует об упадке и разложении африканской церковной иерархии. Уже прошло то время, когда преемник св. Киприана, став во главе многочисленного собора, был в состоянии бороться с честолюбием римского первосвященника. Несчастный священнослужитель, поселившийся в одиннадцатом столетии среди развалин Карфагена, просил милостыни и покровительства у Ватикана и горько жаловался на то, что сарацины били его плетьми по обнаженному телу и что четверо викариев, служивших шаткими опорами его епископского трона, оспаривали его власть. Послания Григория VII имели целью облегчить бедственное положение католиков и смягчить гордость мавританского монарха. Папа уверял султана, что оба они поклоняются одному и тому же Богу и, может быть, сойдутся в лоне Авраама; но его жалоба на то, что нельзя найти трех епископов для посвящения в этот сан четвертого, предвещает скорую и неизбежную гибель епископского сословия. Африканские и испанские христиане уже задолго перед тем усвоили обычай обрезания и узаконенное воздержание от вина и свинины, а ввиду того, что их гражданские или религиозные учреждения имели сходство с мусульманскими, им было дано название мозарабов (арабских приемышей). Около половины двенадцатого столетия поклонение Христу прекратилось, и преемственный ряд пастырей пересекся вдоль берегов Берберии и в королевствах Кордове и Севилье, Валенсии и Гренаде. Трон Альмохадов, или Унитариев, был утвержден на самом слепом фанатизме, а чрезвычайная суровость их управления, вероятно, была вызвана или оправдывалась недавними победами и религиозною нетерпимостью владетелей Сицилии и Кастилии, Арагона и Португалии.

Папские миссионеры время от времени пытались вновь оживить верования мозарабов, а во время высадки Карла V жившие в Тунисе и в Алжире семьи латинских христиан осмелились приподнять голову. Но семена евангельского учения были вскоре вслед за тем вырваны с корнем, и как язык, так и религия Рима были совершенно позабыты на всем обширном пространстве между Триполи и Атлантическим океаном.

По прошествии одиннадцати столетий иудеи и христиане пользуются под турецким владычеством свободой совести, дарованной арабскими халифами. В первые годы своего владычества над завоеванными странами халифы не доверяли преданности католиков, так как усвоенное этими последними название мелькитов обнаруживало их тайную привязанность к греческому императору, между тем как закоренелые враги этого императора несториане и яковиты выказывали искреннюю и невынужденную преданность магометанскому правительству. Но время и покорность рассеяли эти неосновательные подозрения; египетские церкви были разделены между магометанами и католиками, и все восточные секты стали наравне пользоваться благодеяниями веротерпимости. Гражданские должностные лица охраняли достоинство, привилегии и церковную юрисдикцию патриархов, епископов и духовенства; ученость христиан доставляла им должности секретарей и методиков; они могли обогащаться на доходных должностях сборщиков податей, а благодаря личным достоинствам они иногда возвышались до управления городами и провинциями. Один халиф из рода Аббассидов выразил мнение, что в управлении Персией самого большого доверия достойны христиане. “Мусульмане, - сказал он, - стали бы употреблять во зло свое счастливое положение; маги сожалеют о своем прошлом величии, а иудеи с нетерпением ждут своего освобождения”. Но такова общая участь рабов деспотизма, что они живут то в милости, то опале. Восточные церкви во все века страдали или от алчности, или от ханжества завоевателей, а установленные обычаем и законами стеснения должны были казаться оскорбительными для гордости и для религиозного усердия христиан. Почти через двести лет после смерти Мухаммеда они были отличены от остальных мусульманских подданных обязанностью носить чалму или перевязь менее почетного цвета; им было запрещено ездить верхом на лошадях и на мулах и было дозволено ездить только на ослах, сидя боком, как женщины. При возведении публичных и частных зданий они должны были ограничиваться установленными небольшими размерами; на улицах или в банях они обязаны уступать дорогу или кланяться самому последнему простолюдину, а их свидетельские показания вовсе не принимаются в соображение, если клонятся ко вреду кого-либо из правоверных. Им запрещены пышные процессии, колокольный звон и пение псалмов; и в публичных проповедях, и в частных разговорах они обязаны относиться к национальной религии с приличным уважением, а святотатственная попытка войти в мечеть или обратить мусульманина в христианскую религию не осталась бы безнаказанной. Впрочем, в те эпохи, когда ничто не нарушало ни внутреннего спокойствия, ни правильного отправления правосудия, христиан никогда не принуждали отрекаться от Евангелия и принимать Коран; но тех вероотступников, которые исповедовали религию Мухаммеда, а потом отказались от нее, ожидала смертная казнь. Кордовские мученики вызывали суровый приговор кади тем, что публично сознались в своем вероотступничестве и осыпали резкою бранью и личность, и религию пророка.

В конце первого столетия хиджры халифы были самыми могущественными и самыми абсолютными монархами на земле. Их прерогативы не ограничивались ни по закону, ни на практике, ни влиянием аристократии, ни свободой общин, ни привилегиями церкви, ни решениями сената, ни воспоминаниями о свободной конституции. Влияние товарищей Мухаммеда угасло вместе с их жизнию, а вожди или эмиры арабских племен, покидая свои степи, оставляли позади себя дух равенства и независимости. Преемники Мухаммеда соединяли в своем лице царское звание со званием первосвященника, и если Коран служил руководством для их деятельности, зато они были высшими знатоками и истолкователями этой божественной книги. Они владычествовали по праву завоевания над восточными народами, которым было незнакомо слово свобода и которые привыкли превозносить совершаемые на их собственную пагубу насилия и жестокости их тиранов. В царствование последнего из Омейядов арабское владычество простиралось на двести дней пути от востока к западу, от пределов Тартарии и Индии до берегов Атлантического океана. А если мы исключим - как выражаются их писатели, рукав одежды - то есть длинную и узкую африканскую провинцию, то мы найдем, что только в четыре или в пять месяцев караван мог пройти по непрерывному и твердо сплоченному ряду мусульманских владений от одного конца до другого, то есть от Ферганы до Адена, или от Тарса до Сурата. Мы стали бы тщетно искать там такого же неразрывного единства и такой же готовности к повиновению, какими отличались народы, жившие под владычеством Августа и Антонинов; но магометанская религия распространяла на этом обширном пространстве общее сходство нравов и мнений. Язык и постановления Корана изучались с одинаковым рвением и в Самарканде, и в Севилье; мавры и индейцы, приходившие в Мекку на богомолье, обнимались как соотечественники и как братья, и арабский язык сделался народным языком во всех провинциях, лежавших к западу от Тигра.

ГЛАВА LII

Арабы два раза осаждают Константинополь.
– Они вторгаются во Францию и разбиты Карлом Мартелом.
– Междоусобная война между Омейядами и Аббассидами.
– Ученость арабов.
– Роскошь халифов.
– Морские экспедиции, предпринятые с целью овладеть Критом, Сицилией и Римом.
– Упадок и раздробление империи халифов.- Поражения и победы греческих императоров. 668-1055 г.н.э.

Когда арабы впервые покинули свои степи, они должны были удивляться легкости и быстроте своих собственных военных успехов. Но когда они достигли, в своем победоносном наступлении, берегов Инда и вершины Пиренеев, когда они неоднократно испробовали на деле острие своих палашей и силу своей религии, они были не менее прежнего удивлены тем, что нашлась нация, способная устоять против их нападения и что владычество преемников пророка может быть ограничено какими-либо пределами. Для самоуверенности этих воинов и фанатиков может служить оправданием тот факт, что даже историк нашего времени, хладнокровно следящий за быстрыми успехами сарацинов, лишь с большим трудом может объяснить, каким способом церковь и государство спаслись от неминуемой и, по-видимому, непреодолимой опасности. Для степей Сирии и Сарматии могли служить охраной их обширность, их климат, их бедность и мужество северных пастухов; Китай был далек и недоступен; но большая часть стран умеренного пояса находилась под властью магометанских завоевателей, силы греков были истощены бедствиями войны и утратой самых богатых провинций, а жившие в Европе варвары должны были трепетать от страха при виде быстрого падения готской монархии. В настоящем исследовании я опишу те события, которые спасли наших британских предков и наших галльских соседей от гражданского и религиозного ига Корана, послужили охраной для величия Рима, замедлили порабощение Константинополя, придали сопротивлению христиан энергию и посеяли между их врагами семена раздора и упадка.

Через сорок шесть лет после бегства Мухаммеда из Мекки его последователи появились с оружием в руках под стенами Константинополя. Их воодушевляло подлинное или вымышленное изречение пророка, что первая армия, которая предпримет осаду столицы Цезарей, получит прощение своих грехов; к тому же они надеялись, что длинный ряд римских триумфов сделается достоянием завоевателей Нового Рима и что в их руки перейдут богатства, накопленные в этом удачно выбранном центре управления и торговли. Лишь только халифу Муавии удалось побороть своих соперников и упрочить свою власть, он пожелал загладить успехом и славой такого святого предприятия воспоминание о преступном пролитии крови в междоусобицах; его морские и сухопутные приготовления соответствовали важности цели; его знамя было вверено старому ветерану Суфиану, но войска воодушевлялись примером и присутствием сына повелителя правоверных и его предполагаемого преемника Иезида. Грекам не могли внушать доверия, а их врагам не могли внушать страха мужество и бдительность царствующего императора, который унижал имя Константина и подражал своему деду Ираклию лишь в том, что было самого бесславного в его царствовании. Морские силы сарацинов прошли без замедлений или не встретив сопротивления через Геллеспонт, который даже при теперешней слабости и распущенности турецкого управления охраняется как естественный оплот столицы. Арабский флот стал на якорь и высадил войска вблизи от Гебдомонского дворца, в семи милях от города. В течение многих дней арабы с рассвета и до наступления ночи ходили на приступ на всем протяжении от Золотых Ворот до восточного мыса, а передовых воинов заставляли продвигаться вперед шедшие вслед за ними колонны. Но осаждающие составили себе неверное понятие о силе и об оборонительных средствах Константинополя. Его крепкие и высокие стены охранялись многочисленным и хорошо дисциплинированным гарнизоном; мужество римлян воспламенялось при мысли о крайней опасности, угрожавшей их религии и их владычеству; беглецы из завоеванных арабами провинций с большим против прежнего успехом прибегли к тем средствам обороны, которые употребляли в дело при защите Дамаска и Александрии, а странное и удивительное действие искусственного огня наводило на сарацинов ужас. Это стойкое и успешное сопротивление побудило их заняться более легкими предприятиями: они стали грабить европейские и азиатские берега Пропонтиды и, прохозяйничав на море с апреля до сентября, они с наступлением зимы удалились за восемьдесят миль от столицы, к острову Кизик, на котором устроили склад добычи и съестных припасов. Их упорство было так непреклонно, или их военные операции были так вялы, что в течение следующих шести лет они ежегодно возобновляли в летние месяцы такие же нападения и такое же отступление; но их надежды и энергия мало-помалу ослабевали, пока кораблекрушения и болезни, а также меч и огонь неприятелей не заставили их отказаться от бесплодного предприятия. Им пришлось оплакивать утрату или прославлять мученическую смерть тридцати тысяч мусульман, павших при осаде Константинополя, а торжественное погребение Абу Айюба, или Иова, возбудило любопытство даже в христианах. Этот почтенный араб, один из последних товарищей Мухаммеда, принадлежал к числу тех ансаров или медивских союзников, которые дали пристанище спасавшемуся бегством пророку. В своей молодости он сражался под священным знаменем при Бедере и при Огуде; в своих зрелых летах он был другом и слугою Али, а в конце своей жизни он употребил остатки своих физических сил на опасную борьбу с врагами Корана вдали от своей родины. Арабы чтили его память; но место его погребения оставалось в пренебрежении или было вовсе неизвестно в течение семисот восьмидесяти лет, то есть до взятия Константинополя Мухаммедом Вторым. Одно из тех видений, к которым прибегают последователи всех религий, известило мусульман, что Айюб похоронен у подножия городской стены, внутри гавани, а воздвигнутая там мечеть была назначена местом для несложного и воинственного воцарения турецких султанов.

Прекращение осады восстановило и на востоке и на западе репутацию римского оружия и на время омрачило славу сарацинов. Греческий посол был хорошо принят в Дамаске, в общем собрании эмиров или курейшитов; две империи заключили на тридцать лет мир или перемирие, а обязательство ежегодно уплачивать дань в размере пятидесяти чистокровных коней, пятидесяти рабов и трех тысяч золотых монет унизило величие повелителя правоверных. Престарелый халиф желал властвовать и доживать последние годы своей жизни в тишине и спокойствии; в то время как одно его имя наводило страх на мавров и индейцев, его дворец в Дамаске и самый город подверглись нападению мардаитов, или Маронитов, которые, живя среди Ливанских гор, были самым надежным оплотом империи до той поры, когда недоверчивая политика греков обезоружила их и заставила переселиться в другое место. После восстания Аравии и Персии дом Омейядов был принужден довольствоваться владычеством над Сирией и Египтом; трудности их положения и страх заставляли их удовлетворять настоятельные требования христиан, и дань, которую они уплачивали, была увеличена: она была назначена в размере одного раба, одного коня и тысячи золотых монет за каждый из трехсот шестидесяти пяти дней солнечного года. Но лишь только военные успехи и политика Абдальмалека снова соединили империю в одно целое, он отверг этот отличительный признак рабской зависимости, оскорбительный как для его совести, так и для его гордости; он отказался от уплаты дани, а греки, будучи обессилены безрассудной тиранией Юстиниана Второго, справедливым восстанием его подданных и частой переменой его антагонистов и преемников, не были в состоянии отстаивать свои притязания с оружием в руках. До царствования Абдальмалека сарацины довольствовались обладанием персидскими и римскими сокровищами в форме монет, носивших изображения Хосрова и Цезарей. По распоряжению этого халифа был устроен монетный двор для чеканки национальной монеты из золота и серебра, а надпись на динариях, как бы она ни была достойна порицания в глазах некоторых трусливых казуистов, провозглашала единство Мухаммедова Бога. В царствование халифа Валида прекратилось употребление греческого языка и греческих численных знаков при составлении отчетов о государственных доходах. Если эта перемена привела к изобретению или к общему употреблению так называемых арабских, или индийских, цифр, то придуманное мусульманами канцелярское нововведение навело на самые важные открытия по части арифметики, алгебры и математических наук.

В то время как халиф Валид праздно восседал на своем троне в Дамаске, а его наместники довершали завоевание Трансоксианы и Испании, третья сарацинская армия наводнила Малую Азию и приблизилась к византийской столице. Но попытка и неудача вторичной осады были уделом его брата Сулеймана, честолюбие которого, как кажется, было возбуждено более предприимчивым и более воинственным нравом. Среди потрясавших греческую империю переворотов Юстиан был наказан за свою тиранию, и его скромный секретарь Анастасий, или Артемий, был возведен на вакантный престол или благодаря случайности, или за свои личные достоинства. Он был встревожен слухами о предстоящей войне, а его посол возвратился из Дамаска со страшным известием, что сарацины делают такие громадные военные приготовления на море и на суше, каких еще не видывали в прошлые времена и о которых даже трудно составить себе приблизительное понятие. Принятые Анастасием предосторожности не были недостойны ни его высокого положения, ни угрожавшей ему опасности. Он издал безусловное приказание, что всякий, кто не в состоянии запастись съестными припасами на трехлетнюю осаду, должен удалиться из города; общественные хлебные магазины и арсеналы были в избытке наполнены запасами: городские стены были исправлены и укреплены, а машины, метавшие камни, стрелы и огонь, были расставлены вдоль городского вала или на военных бригантинах, в прибавок к которым были наскоро построены новые. Предупреждать нападение и более безопасно, и более достохвально, чем отражать его, и потому был составлен план (который требовал непривычного для греков мужества) сжечь морские запасы неприятеля, состоявшие из кипарисовых деревьев, которые были нарублены на Ливанских горах и сложены вдоль финикийского побережья для египетского флота. Это смелое предприятие не удалось вследствие трусости или измены войск, которые носили, на новом языке империи, название войск послушной фемы. Они убили своего начальника, кинули на острове Родос свое знамя, рассеялись по соседнему континенту и впоследствии оказались достойными помилования или награды, потому что возвели в императорское звание простого сборщика податей. Он носил имя Феодосия, которое могло доставить ему расположение и сената, и народа; но по прошествии нескольких месяцев он спустился с трона в монастырь и передал оборону столицы и империи в более мощные руки Льва Исаврянина. Самый грозный из сарацинов, халифов брат Муслема продвигался вперед во главе ста двадцати тысяч арабов и персов, большею частию ехавших на лошадях или на верблюдах, а успешные осады Тианы, Амория и Пергама были достаточно продолжительны для того, чтоб испробовать на деле их искусство и чтоб увеличить их надежды на успешный исход экспедиций. Магометанская армия переправилась из Азии в Европу впервые через хорошо известный Геллеспонтский проход подле Абидоса. Обойдя фракийские города Пропонтиды, Муслема подступил к Константинополю со стороны континента, обнес свой лагерь рвом и валом, приготовил и разместил свои осадные машины и заявил и на словах, и на деле, что твердо решился ожидать времени посева и жатвы в случае, если бы осажденные были способны устоять против его нападений. Греки охотно внесли бы за свою религию и за свое владычество выкуп в размере одной золотой монеты с каждого из столичных жителей; но это щедрое предложение было отвергнуто с презрением, а быстрое приближение и непреодолимое могущество флотов египетского и сирийского усилили самоуверенность Муслема. Эти флоты, как рассказывают, состояли из тысячи восьмисот кораблей; но громадное число этих последних служит доказательством их небольших размеров, а на каждом из тех двадцати больших кораблей, которые двигались с трудом по причине своей громадности, помещалось не более ста тяжело вооруженных солдат.

Эта громадная армада направилась к входу в Босфор по гладкому морю и при благоприятном ветре; поверхность пролива покрылась, по выражению греков, движущимся лесом, и на ту же самую роковую ночь сарацинский вождь назначил общий приступ и с моря и с суши. Чтоб усилить самоуверенность неприятеля, император приказал снять цепь, которая обыкновенно охраняла вход в гавань; но в то время, как мусульмане колебались между желанием воспользоваться таким удобным случаем и опасением попасть в ловушку, орудия их гибели начали свое дело. На них устремились греческие брандеры; пламя стало пожирать и самих арабов, и их оружие, и их корабли; обратившиеся в беспорядочное бегство суда разбивались друг о друга или погружались в волны, и мы не находим у историков того времени никаких указаний на то, чтобы что-либо уцелело от флота, грозившего искоренить самое имя римлян. Еще более пагубной и невознаградимой утратой была смерть халифа Сулаймана, который скончался от расстройства желудка в своем лагере подле Кин-нисрима или Халкиды, в Сирии, в то время, как готовился вести на Константинополь остальные военные силы Востока. Его место занял родственник и недруг Мослемы, и трон деятельного и даровитого монарха был опозорен бесплодными и вредными добродетелями ханжи. В то время как новый халиф, Омар, то тревожил, то успокаивал свою безрассудную совесть, осада продолжалась в течение всей зимы не столько вследствие его стойкости, сколько вследствие его беспечности. Зима была необыкновенно сурова: в течение с лишком ста дней земля была покрыта глубоким снегом, и люди, привыкшие к знойному климату Египта и Аравии, лежали в своем ледяном лагере неподвижными и почти безжизненными.

Они ожили с наступлением весны; чтоб помочь им, было сделано новое усилие, и их бедственное положение облегчилось благодаря прибытию двух многочисленных флотов, нагруженных хлебом, оружием и солдатами; один из этих флотов, состоявших из четырехсот транспортных судов и галер, прибыл из Александрии, а другой, состоявший из трехсот шестидесяти судов, прибыл из африканских портов. Но греки снова употребили в дело свой огонь, и если на этот раз не весь неприятельский флот был уничтожен, то причину этого следует искать или в том, что опыт научил мусульман держаться в безопасном отдалении, или в том, что египетские моряки изменнически перешли вместе со своими кораблями на сторону императора христиан. Тогда снова открылись торговые сношения со столицей морем и продукты рыбной ловли стали удовлетворять не только нужды ее населения, но даже требования роскоши. Но войска Муслема скоро стали страдать от голода и от болезней, которые распространялись с страшною быстротой вследствие печальной необходимости удовлетворять голод самою грязною и неестественною пищей. Влечение к завоеваниям и даже религиозный фанатизм угасли; сарацины не могли выходить из-за своих окопов ни поодиночке, ни небольшими отрядами из опасения сделаться жертвами безжалостной мстительности фракийских крестьян. Подарки и обещания Льва привлекли с берегов Дуная болгарскую армию, и эти варварские союзники в некоторой мере загладили свои прежние опустошительные набеги на империю тем, что разбили и положили на месте тридцать две тысячи азиатов. Из хитрости был распущен слух, будто неизвестный латинскому миру народ - франки - делают морские и сухопутные приготовления с целью вступиться за христиан, а ожидание этих могущественных союзников, наполнявшее радостью сердца осажденных, наводило страх на мусульман. Наконец, после тринадцатимесячной осады утративший всякую надежду Муслем получил от халифа желанное дозволение отступить. Переправа арабской кавалерии через Геллеспонт и ее переход через азиатские провинции совершились без задержек и без препятствия; но в Вифинии армия их соотечественников была разбита наголову, а остатки их флота так часто страдали от бурь и от огня, что только пять галер возвратились в александрийский порт, чтоб рассказать о вынесенных ими разнообразных и почти невероятных несчастиях.