Чтение онлайн

При деспотической форме правления, ставящей на один уровень людей и знатного, и низкого происхождения, монарх есть единственный источник почетных отличий и как на службе при дворе, так и в государственной службе, официальное положение каждого зависит от тех титулов и должностей, которые он раздает и отнимает по своему личному произволу. В течение с лишком тысячи лет, протекших со времен Веспасиана до царствования Алексея Комнина, Цезарь был вторым лицом в империи или по меньшей мере, считался вторым по своему рангу, между тем как высший титул Августа более щедро раздавался сыновьям и братьям царствующего монарха. Хитрый Алексей из желания не нарушать обещания, данного своему могущественному соправителю, мужу своей сестры, а уклониться от его исполнения, и из желания наградить своего брата Исаака за преданность, не создавая себе равного, придумал новое звание, более высокое, чем звание Цезаря. Благодаря гибкости греческого языка он соединил в одно слово названия Августа и императора (sebastos и autocrator), и из этого соединения вышел звучный титул Севастократора. Этот Севастократор был поставлен выше Цезаря на верхней ступени трона; его имя произносилось в публичных приветствиях, и он отличался от монарха только головным убором и обувью. Один император мог носить пурпуровые или красные полусапожки и диадему или корону, употребление которой было заимствовано от персидских царей. Это была высокая, в форме пирамиды, шерстяная или шелковая шапка, почти вся усеянная жемчугом и драгоценным каменьями; горизонтальный обод и две золотые дуги образовывали корону; на верхушке, в том месте, где сходились эти дуги, находился шар или крест, а по обеим сторонам висели нитки или завязки из жемчуга. Севастократор и Цезарь носили вместо красных полусапожек зеленые, а на их коронах не было верхней покрышки, и они были менее густо усеяны драгоценными каменьями. Кроме того, фантазия Алексея создала титулы Паниперсеваста и Протосеваста, которые были ниже титула Цезаря, но по своему благозвучию и значению могли быть приятны для греческого слуха. Они означали превосходство и первенство над безыскусственным названием Августа, а этот священный и первоначальный титул римских монархов был унижен до того, что императоры стали раздавать его своим родственникам и придворным. Дочь Алексея восхищается такой удачно придуманной градацией надежд и отличий; но умение выдумывать новые слова доступно для самых ограниченных умов, и высокомерные преемники Алексея могли без большого труда обогащать этот лексикон тщеславия. Своим любимым сыновьям и братьям они давали более надменное название господ, или деспотов, которому были присвоены новые внешние украшения и прерогативы и которое давало право занимать место непосредственно вслед за особой самого императора. Эти пять титулов: 1) Деспот, 2) Севастократор, 3) Цезарь, 4) Пантиперсеваст, 5) Протосеваст обыкновенно раздавались только принцам его крови; они были эманациями его величия; но так как они не налагали никаких постоянных обязанностей, то их существование было бесплодно, а их значение непрочно.

Но во всех монархиях сущность правительственной власти распределяется между министрами, которые заведуют дворцом и финансами, флотом и армией. Только титулы этих министров изменяются, так что графы и префекты, преторы и квесторы с течением времени утратили свое прежнее значение, между тем как их подчиненные достигли высших государственных должностей.

1. В монархии, где все возводится к особе государя, самым важным ведомством считается то, на которое возложена забота о дворцовом церемониале. Куропалату, игравшего столь блестящую роль во времена Юстиниана, заменил протовестиар, обязанности которого первоначально ограничивались надзором за гардеробом. Впоследствии его ведомству были подчинены многочисленные служители, удовлетворявшие требования пышности и роскоши, и он стал присутствовать с серебряным жезлом в руке на публичных и частных аудиенциях.

2. В старинной системе, введенной Константином, названием логофетов, или счетоводов, обозначали сборщиков податей; высшие чиновники по этой части назывались логофетами государственных иму-ществ, почт, армии, личной императорской казны и государственного казначейства, а великого логофета, этого верховного блюстителя законов и хранителя государственных сокровищ, сравнивали с канцлерами латинских империй. Под его надзором находилась вся светская администрация, и в этих трудах ему помогали его подчиненные - городской епарх, или префект, главный секретарь и хранители государственной печати, архивов и красных или пурпуровых чернил, предназначенных для священной подписи одного императора. Сановник, вводивший иностранных послов и служивший для них переводчиком, носил названия великого чиауса и драгомана, которые были турецкого происхождения и до сих пор в употреблении при Оттоманской Порте.

3. Дворцовые служители, несмотря на свое низкое название, мало-помалу возвысились от обязанностей телохранителей до звания генералов; военные фемы восточные и западные, и легионы как европейские, так и азиатские нередко разделялись между несколькими начальниками, пока верховная и безусловная власть над всеми сухопутными силами не была вверена главному служителю. Обязанности протостратора первоначально заключались в том, что он помогал императору садиться на коня; потом он стал заменять главного служителя во время похода, и его заведованию были поручены конюшни, кавалерия, царская охота и соколиный двор. Стратопедарх был лагерным верховным судьей; протоспафарий командовал телохранителями; констабл, великий этериарх и аколит были начальниками франков, варваров и варангов или англичан - тех иноземных наемников, которые в эпоху упадка национального мужества составляли главную силу византийских армий.

4. Морские силы находились под начальством великого герцога; в его отсутствие они подчинялись великому друнгарию флота, а этого последнего заменял эмир, или адмирал; этот титул был сарацинского происхождения, но вошел во все новейшие европейские языки. Из этих должностных лиц и из множества других, перечисление которых было бы бесцельно, состояла гражданская и военная иерархия. На то, чтобы установить их почетное положение и жалованье, их форменную одежду и титулы, их взаимные поклоны и первенство ранга было потрачено более усиленного труда, чем нужно для составления конституции свободного народа, и этот кодекс был доведен почти до совершенства, когда все это химерическое здание, служившее памятником высокомерия и раболепия, было навсегда погребено под развалинами империи.

Самые высокие из тех титулов и самые смиренные из тех поз, с которыми благочестие обращается к Верховному Существу, употреблялись из лести и из страха в обращении к таким существам, у которых такая же натура, как у всякого из нас. Обыкновение поклоняться императорам, падая перед ними, и целуя их ноги, было заимствовано Диоклетианом от персидского раболепия; но оно сохранилось и совершенствовалось до последних времен греческой монархии. Только за исключением воскресных дней, когда оно откладывалось в сторону для соблюдения религиозной пышности, такого унизительного поклонения требовали от всякого, кто допускался в присутствие императора, - и от принцев, носивших диадему и пурпуровую мантию, и от послов, приезжавших в качестве представителей своих независимых монархов, халифов азиатских, египетских или испанских, королей Франции и Италии, и латинских императоров Древнего Рима. Кремонский епископ Лиутпранд вел себя в деловых переговорах с мужеством франка и с достоинством Оттонова представителя. Однако его искренность не дозволила ему умолчать о том унижении, которое он вынес на своей первой аудиенции. Когда он приблизился к трону, сидевшие на золотом дереве птицы начали петь, а это пение сопровождалось рычанием двух золотых львов. Лиутпранд был вынужден, вместе с двумя своими товарищами, преклонить колена и пасть ниц, и он три раза прикоснулся лбом к полу. Затем он встал на ноги, но в этот короткий промежуток времени трон был поднят при помощи особой машины от пола к потолку; император появился в новом и еще более блестящем одеянии, и аудиенция окончилась среди надменного и величественного безмолвия. В своем добросовестном и интересном рассказе кремонский епископ описывает те церемонии византийского двора, которые до сих пор соблюдаются в Оттоманской Порте и которых еще придерживались в прошедшем столетии великие князья Московии или России. После продолжительного переезда частию морем, частию сухим путем из Венеции в Константинополь посол остановился у Золотых Ворот и дожидался там прибытия особых чиновников, которые проводили его до гостеприимного дворца, приготовленного для его приема; но этот дворец оказался тюрьмой, и его недоверчивые сторожа не дозволяли послу вступать ни в какие сношения ни с чужеземцами, ни с туземцами. На своей первой аудиенции он предложил императору подарки от своего государя, состоявшие из рабов, из золотых ваз и из дорогих лат. Произведенная в его присутствии выдача жалованья офицерам и солдатам выставила перед его глазами богатства империи; он был приглашен к императорскому столу, за которым послы различных наций были рассажены соответственно тому уважению или тому презрению, которое они внушали грекам; в знак особой милости император посылал со своего собственного стола кушанья, которых он отведал, а своим фаворитам он раздавал парадные одежды. Каждый день, утром и вечером, его гражданские и военные служители являлись во дворец для исполнения своих обязанностей; их труд вознаграждался взглядом или улыбкой их повелителя, а свою волю он выражал или легким наклонением головы, или каким-нибудь знаком; но в его присутствии безмолвствовало и преклонялось всякое земное величие. Каждый мог его видеть, когда он совершал свои обычные или экстраординарные торжественные шествия по улицам столицы, а так как придуманные политикой обряды находились в связи с обрядами религиозными, то он посещал главные церкви в праздники, установленные греческим календарем. Накануне этих процессий глашатаи объявили во всеобщее сведение об этом милостивом или благочестивом намерении монарха. Улицы чистились и приводились в порядок: мостовую усыпали цветами, в окнах и на балконах выставляли самые дорогие домашние украшения, золотую и серебряную посуду и шелковые занавеси, а строгая дисциплина удерживала чернь от бесчинств и от шумного говора. Шествие открывали военные чины во главе войск; за ними следовала длинная вереница гражданских чиновников и министров; особу императора охраняли его евнухи и дворцовые служители, а при входе в церковь его торжественно встречал патриарх со всем духовенством. Радостные приветствия не выражались грубыми голосами народной толпы и не зависели от ее произвола. Члены партий цирка синей и зеленой размещались группами на самых удобных местах, а когда-то потрясавшая столицу их яростная борьба мало-помалу перешла в соперничество из-за раболепия. И та, и другая сторона, как бы в ответе одна другой, повторяли мелодию, прославлявшую императора; их поэты и музыканты управляли хором, а припевом для каждой мелодии служили пожелания долголетия и победы. Одними и теми же приветствиями оглашались и зала аудиенций, и зала банкета, и церковь, и, как бы в доказательство беспредельности императорской власти, они повторялись на языках латинском, готском, персидском, французском и даже английском теми наемниками, которые были действительными или подставными представителями тех народов. Эту науку придворного этикета и лести Константин Порфирородный изложил в полном напыщенности и пустословия волюме, а тщеславие его преемников могло обогащать этот сборник обширными дополнениями. Однако одна минута спокойного размышления должна бы была навести их на мысль, что одни и те же приветствия раздавались во все царствования, каковы бы ни были личные достоинства императора, а те из них, которые возвысились до престола из положения частных людей, могли бы припомнить, что в ту минуту, когда они сами всех громче и всех усерднее славили своего предшественника, они завидовали его фортуне или замышляли покушение на его жизнь.

Северные монархи, царствовавшие над теми народами, у которых, как говорит Константин, не было ни чести, ни доброго имени, старались породниться с Цезарями или вступлением в брак с одной из принцесс императорской крови, или выдачей своих дочерей за одного из римских принцев. В своих наставлениях сыну престарелый монарх разоблачает тайные правила, придуманные политикой и высокомерием, и указывает самые благовидные мотивы для отказа в таких дерзких и неблагоразумных предложениях. Каждое животное, говорит осторожный император, ищет для себя самку между животными одной с ним породы, а человеческий род разделяется на различные племена вследствие различий языка, религии и нравов. Благоразумное старание сохранить чистоту рода поддерживает гармонию и в общественной жизни и в семейной, а примесь чужой крови порождает беспорядок и раздоры. Так всегда думали и так всегда поступали мудрые римляне; их законодательство воспрещало браки между гражданами и иностранцами; во времена свободы и доблестей сенатор отверг бы с пренебрежением предложение выдать свою дочь за царя; слава Марка Антония была занятна его браком с Египтянкой, а общее порицание принудило императора Тита отослать Беренику, несмотря на то, что ни он, ни она не желали разлучаться. В подкрепление этого вечного запрета делалась ссылка на вымышленную санкцию великого Константина. Послам различных наций, и в особенности тех наций, которые не перешли в христианство, формально давали знать, что такие необычайные брачные союзы запрещены основателем церкви и столицы. Этот неизменный закон был надписан на алтаре св. Софии, и было объявлено, что тот нечестивый монарх, который запятнает императорское достоинство позором, будет отлучен от мирского и церковного общения с римлянами. Если бы какой-нибудь лукавец познакомил послов с византийской историей, они могли бы указать на три достопамятных нарушения этого вымышленного закона - на бракосочетание Льва или, верней, его отца Константина Четвертого, с дочерью хазарского хана, на свадьбу внучки Романа с болгарским принцем и на брачный союз французской или итальянской принцессы Берты с сыном самого Константина Порфирородного, юным Романом. На эти возражения были приготовлены три ответа, разъяснявшие недоразумение и охранявшие обязательную силу закона.

I. Бракосочетание Константина Копронима признавалось за преступление. Этот родившийся в Исаврии еретик, осквернивший купель и объявивший войну святым иконам, действительно взял в жены дочь варвара. Но этим нечестивым брачным союзом он преисполнил меру своих беззаконий и навлек на себя порицания церкви и потомства.

II. На Романа нельзя ссылаться как на законного императора; он был плебей и узурпатор; он не был знаком с законами монархии и не дорожил ее честью. Отец невесты сын Романа Христофор, занимал между принцами третьестепенное место и был в одно и то же время и подданным, и сообщником своего преступного отца. Болгары были искренние и набожные христиане, и от заключения этого неестественного брака зависели безопасность империи и освобождение нескольких тысяч пленников. Тем не менее никакие посторонние соображения не могли освободить от обязанности подчиняться закону Константина; и духовенство, и сенат, и народ порицали поведение Романа, и как при своей жизни, так и после своей смерти он считался виновником публичного позора.

III. Чтоб оправдать супружество своего собственного сына с дочерью короля Италии Гугона, мудрый Порфирородный придумал более благородные мотивы. Великий и святой Константин ценил преданность и мужество франков, а благодаря своему дару предвидения он знал, какое величие ожидает их в будущем. В пользу их одних было сделано исключение из общего запрета: король Франции Гугон происходил в прямой линии от Карла Великого, а его дочь Берта унаследовала прерогативы своего рода и своей нации. Голос правды или злобы с течением времени разоблачил ложь или ошибку императорского двора. Наследственные владения Гугона заключались не в королевстве французском, а лишь в графстве Арелатском; впрочем, никто не отвергал того, что Гугон, пользуясь тогдашними смутами, захватил верховную власть над Провансом и вторгнулся во владения короля Италии. Его отец был частный человек знатного происхождения, а если Берта и происходила по женской линии от Карла Великого, то каждая степень этого родства была запятнана незаконностью рождения или развратом. Бабка Гугона, знаменитая Вальдрада, была скорее наложницей, чем женой второго Лотара, который своим прелюбодейством, своим разводом и своим вторичным браком навлек на себя громы Ватикана. Его мать, прозванная великой Бертой, была замужем сначала за графом Арелатским, а потом за маркизом Тосканским; Франция и Италия были скандализованы ее любовными приключениями, и пока она не достигла шестидесяти лет, ее любовники всякого разряда были усердными служителями ее честолюбия. Король Италии был так же невоздержен, как его мать и бабка, и три любимые наложницы Гугона были украшены классическими именами Венеры, Юноны и Семелы. Дочь Венеры была уступлена византийскому двору по его настоятельным просьбам; ее имя, Берта, было заменено именем Евдокии, и она была выдана замуж или, верней, помолвлена за будущего наследника восточной империи юного Романа. Довершение этого брачного союза с чужестранкой было отложено ввиду нежного возраста обоих супругов, а по прошествии пяти лет и самый союз был расторгнут смертию девственной супруги. Второй женой императора Романа была девушка плебейского, но римского происхождения, а их две дочери, Феофана и Анна, были выданы за двух членов царственных домов. Старшая была выдана в качестве мирного залога за старшего сына Оттона Великого, который искал этого родственного союза с оружием в руках или через своих послов. Мог возникнуть вопрос о том, по какому праву саксонец пользуется привилегиями французской нации; но все колебания смолкли перед славой и благочестием героя, восстановившего западную империю. После смерти своего тестя и своего мужа Феофана управляла Римом, Италией и Германией во время малолетства своего сына, третьего Оттона, и латины ценили добродетели императрицы, которая жертвовала воспоминаниями о своей родине, исполняя лежавшие на ней высокие обязанности. При бракосочетании ее сестры Анны необходимость и страх заглушили все предрассудки и одержали верх над заботой о личном достоинстве членов императорского семейства. Царствовавший на севере язычник русский великий князь Владимир изъявил желание вступить в брак с одной из принцесс императорского дома, а чтоб подкрепить свои притязания, он угрожал войной, обещал обратиться в христианство и предлагал могущественное содействие в борьбе с нарушавшим внутреннее спокойствие империи мятежником. В качестве жертвы за свою религию и за свое отечество греческая принцесса была принуждена покинуть дворец своих предков и царствовать над варварским народом, живя в вечном изгнании на берегах Борисфена, или вблизи от Полярного круга. Впрочем, супружество Анны было счастливо и плодовито; для дочери ее внука Ярослава послужило рекомендацией происхождение от императорского дома, и король Франции Генрих I нашел себе жену на окраинах Европы и христианского мира.

Внутри византийского дворца император был первым рабом того церемониала, которому подчинял своих подданных, и тех строгих правил этикета, которые регулировали каждое слово и каждое телодвижение, держали его внутри дворца в осадном положении и нарушили досуг его сельского уединения. Но жизнь и состояние миллионов людей зависели от его произвола, а самые благородные умы, недоступные для приманок пышности и роскоши, способны увлечься более соблазнительным удовольствием повелевать себе равными. Власти законодательная и исполнительная сосредоточивались в особе монарха, а Лев Философ искоренил последние остатки авторитета сената. Летаргия рабства притупила умы греков: среди самых необузданных взрывов мятежа они никогда не помышляли о свободной конституции, и личный характер монарха считался единственным источником и единственным мерилом их общественного благоденствия. Суеверие скрепляло их оковы; когда патриарх короновал императора в Софийском соборе, они клялись у подножия алтаря в слепом и безусловном повиновении его правительству и его семейству. Он со своей стороны обязывался по мере возможности воздерживаться от смертных казней и от изувечий, собственноручно подписывал свой православный символ веры и обещал подчиняться как постановлениям семи соборов, так и уставам святой церкви. Но свое обещание быть милосердным он высказывал в форме неясной и неопределенной; свою клятву он давал не народу, а невидимому судье, и, за исключением тех случаев, когда на нем лежала неизгладимая виновность в ереси, исполнители воли Небес всегда были готовы отстаивать неотъемлемые права своего государя и извинять его мелкие прегрешения. Греческое духовенство само находилось в полной зависимости от светской власти: мановение тирана создавало епископов, переводило их с одного места на другое, низлагало их или наказывало позорною смертью; как бы они ни были богаты или влиятельны, они никогда не могли основать, подобно латинскому духовенству, независимую республику, и константинопольский патриарх, осуждая светское могущество своего римского собрата, втайне ему завидовал. Однако пользование беспредельною деспотическою властью, к счастью, ограничивается законами природы и необходимости. Повелитель империи исполняет свои священные и трудные обязанности в той мере, в какой одарен мудростью и добродетелями. Если же он порочен и безрассуден, скипетр, который ему не по силам, выпадает из его рук, и всеми движениями коронованного призрака незаметно руководит какой-нибудь министр или фаворит, принявший на себя из личных интересов роль общего притеснителя. Бывают такие роковые минуты, когда самый неограниченный монарх должен опасаться здравого смысла или прихоти нации, состоящей из рабов, а опыт доказал, что всякое расширение верховной власти уменьшает ее безопасность и прочность.

Каковы бы ни были титулы, усвоенные деспотом, и каковы бы ни были присвоенные им права, в конце концов он должен полагаться только на меч для обороны от своих внешних и внутренних врагов. Со времен Карла Великого до Крестовых походов три великие империи или нации - греческая, сарацинская и франкская - владели известным в то время миром (я оставляю в стороне отдаленную китайскую монархию) и боролись из-за обладания им. Степень их военного могущества можно определить путем сравнения их мужества, их искусств и богатств и их покорности верховному вождю, способному употреблять в дело все силы государства. В том, что касается первого из этих условий военного могущества, греки были много ниже своих соперников; но в том, что касается второго и третьего, они превосходили франков и, по меньшей мере, равнялись с сарацинами.