Чтение онлайн

Чего ж мне ждать, к чему мне жить,

К чему бороться и трудиться:

Мне больше некого любить,

Мне больше некому молиться!.. 7

В 60-х годах «новые люди» осознавали себя грозной силой, с которой вынуждена была считаться власть. «Ше­стидесятники» нередко переоценивали и свои силы, и свои способности. А первые читатели Надсона отлично осозна­вали и слабость своих сил, и ограниченность своих способ­ностей в переустройстве мира.

О, если 6 огненное слово

Я в дар от музы получил,

Как беспощадно б, как сурово

Порок и злобу я клеймил! 8

Подобная постановка вопроса была немыслима для «шестидесятника»: он готов был клеймить порок и злобу, не задумываясь над тем, есть ли у него для этого дар. Зато в 80-х годах эти строчки способны были пролить бальзам на душевную рапу лишнего человека, осознавшего свою общественную невостребованность и личную заурядность. «Шестидесятник», зовущий Русь к топору,не боялся толпы и готов был повести её за собой. А почитатель Надсона в этой толпе терялся и этой толпы страшился, и сознание своего бессилия подавляло у него все остальные чувства.

Зачем ты призван в мир? К чему твои страданья,

Любовь и ненависть, сомненья и мечты

В безгрешно-правильной машине мирозданья

И в подавляющей огромности толпы?.. 9

И задыхаюсь я с тоской, В крови, разбитый, оглушенный, -

Червяк, раздавленный судьбой, Среди толпы многомилльонной!.. 10

Почитатель Надсона негодовал не только на господ­ствующее в мире зло, но и на своего ближнего, с которым он расходился во взглядах на то, что именно следует почитать этим злом и как с ним бороться. Если в пореформенной России бесспорным злом могло считаться недавно отме­нённое крепостное право и его пережитки, взяточничество, произвол, отсутствие гласности — всё это, безусловно, осуждалось интеллигентными людьми, то в период бурного развития буржуазных отношений в 80-х и 90-х годах, когда в Российской империи происходил промышленный пере­ворот, мир значительно усложнился и не мог однозначно восприниматься в чёрно-белых тонах. В России идейные расхождения всегда вели к разрыву человеческих отноше­ний, и муза Надсона запечатлела эту типично российскую безысходность конфликта.

Но странно: собратья по общим стремленьям

И спутники в жизни на общем пути,

– С каким недоверьем, с каким озлобленьем

Друг в друге врага мы старались найти!.."

Это не был спор отцов и детей, консерваторов и либера­лов, охранителей и прогрессистов. Это не был спор старого и нового. Это был непримиримый конфликт людей одного крута. Безысходность конфликта объяснялась полным непониманием сути происходящего. «Шестидесятник» презирал позорное прошлое, не желал иметь с ним ничего общего и, плохо представляя реальную действительность и не желая жить и обустраиваться в настоящем, грезил о будущем. Когда же это будущее наступило, оно оказалось совсем иным, не таким, как рисовалось в мечтах. Всесокру­шающую власть денег уже трудно было не заметить ни в 60-х, ни в 70-х годах. Однако люди образованные как-то умудрялись этого не замечать и старались от этого отмах­нуться, тем более что динамично развивающийся россий­ский капитализм долгое время ухитрялся обходиться без людей с университетскими дипломами. С одной стороны, ни гимназическое, ни даже университетское образование не вооружало человека знаниями, позволяющими ориен­тироваться в быстро меняющейся экономической жизни. С другой стороны, сами выпускники университетов были слабо вовлечены в производственную сферу. Мечтая о со­циальном и политическом переустройстве общества, они ни бельмеса не смыслили в экономике, не испытывая по этому поводу никаких комплексов.Экономическая сфера жизни общества занимала очень скромное место в их картине мира. Поэтому само понимание окружающей реальности оказывалось искажённым. Должное вызывало дебаты. Сущее представлялось в неправильном виде. К началу 80-х бурное развитие капитализма в России и неуклонное торжество буржуазных отношений опережало процесс осмысления этих новых реалий российской жизни. Если раньше еще можно было существовать в мире утопических идей и абстрактных понятий, то теперь от всепроникающей реальности уже некуда было деться.

Если душно тебе, если нет у тебя

В этом мире борьбы и наживы,

Никого, кто бы мог отозваться, любя,

На сомненья твои и порывы;

Если в сердце твоем оскорблен идеал,

Идеал человека и света,

Если честно скорбишь ты и честно устал, -

Отдохни над страницей поэта 12 .

Подавленное душевное состояние стало отличитель­ной чертой поколения 80-х годов. На протяжении всего XIX века русская культура знала несколько поколений «лишних людей», романтизированных великой русской литературой. Но это были литературные герои, у кото­рых, конечно, были свои реальные прототипы, это были собирательные образы, не имевшие широкого распро­странения в реальной жизни. Разумеется, существовало немало подражателей уже созданным литературным образцам. Литература не только порождалась реально­стью, но и оказывала на нее обратное воздействие. По­коление же 80-х было первым поколением, уже в юности полностью осознававшим себя потерянным, лишним, преждевременно состарившимся. И муза Надсона не только отражала эти настроения, но и многократно их усиливала.

Как мало прожито - как много пережито!

Надежды светлые, и юность, и любовь...

И всё оплакано... осмеяно... забыто,

Погребено - и не воскреснет вновь! 13

Важнейшую причинувсего многообразия житейских коллизий и психологических драм своего времени как само это потерянное поколение, так и его поэт видели в том, что идеалы не выдержали противостояния с царством Ваала и толпа покорилась идолу.

И с улыбкой, исполненной злобы глухой,

С высоты своего пьедестала

Беспредельно царил над развратной толпой

Гордый призрак слепого Ваала 14 .

Русская классическая литература, а вместе с ней и вся российская интеллигенция пореформенной поры крайне негативно реагировали на процессы буржуазной модерни­зации. Ни русские писатели, ни российские интеллигенты не только не занимались апологетикой или оправданием людей преуспевающих, но даже не старались их понять. Справедливо обличая первородный грех первоначального накопления капитала, и те и другие отказывали предпри­нимателям в покаянии и искуплении греха, а мещанские добродетели вызывали у них лишь презрительную гримасу. «Царство Ваала» - так Достоевский, Писемский, Надсон называли крепнущий капитализм, который отождествлялся ими с царством антихриста, низменным идолопоклонством золотому тельцу, успеху, торжествующей силе. Завершив работу над пьесой «Ваал», Алексей Феофилактович Пи­семский 17 марта 1873 года написал академику Алексан­дру Васильевичу Никитенко: «Из самого заглавия вы уже, конечно, усматриваете, что в пьесе этой затронут вряд ли не главнейший мотив в жизни современного общества: все ныне поклоняются Ваалу — этому богу денег и материаль­ных преуспеяний, который, как некогда греческая Судьба, тяготеет над миром и всё заранее предрекает!.. Под гнётом его люди совершают мерзости и великие дела, страдают и торжествуют» 15. Эта воинствующая антибуржуазность объединяла русских писателей и поэтов с русскими интел­лигентами, мешая тем и другим без гнева и пристрастия по­стигать быстро меняющийся мир пореформенной России.

Русское образованное общество вплоть до 1917 года принципиально отказывалось признавать и принимать бур­жуазные ценности. Идея личного обогащения не находила поддержки в среде интеллигенции, с точки зрения которой любая деятельность, связанная с извлечением прибыли, не была легитимной, внушала подозрение, казалась сомнитель­ной, тёмной и, главное, аморальной. В течение десятилетий зрители с откровенным одобрением и явным сочувствием реагировали на гневную тираду гоголевского Городничего, обращёшгую к купцам и впервые прозвучавшую со сцены весной 1836 года: «Что, самоварники, аршинники, жаловать­ся? Архиплуты, пробестии, надувалы мирские! жаловаться? ...Л ты что? — начинаешь плутнями, тебя хозяин бьёт за то, что не умеешь обманывать. Ещё мальчишка, "Отче наш" не знаешь, а уж обмериваешь; а как разопрёт тебе брюхо да набьёшь себе карман, так и заважничал! Фу-ты, какая не­видаль! ...Да я плевать на твою голову и твою важность!» 16Зрители смеялись над унижением купцов-толстосумов, от­вечая аплодисментами на этот поток бранных слов.

Иностранцы изумлялись партерной иерархией,которая строго соблюдалась в театрах северной столицы Российской империи и носила откровенно антибуржуазный характер: даже в пореформенной России зрители покупали билеты и рассаживались в зале, исходя отнюдь не из собственных материальных возможностей, а в строгом соответствии со сво­им социальным статусом и сословной принадлежностью.

«Первый ярус лож над бенуаром здесь называется бель­этажем, и, хотя и нет по этому поводу каких-либо формаль­ных предписаний, кресла бельэтажа остаются за высшей аристократией, за высшими должностными лицами двора. Ни одна женщина, если у неё нет титула, как бы ни была она богата и уважаема, не осмелится показаться в бельэтаже. Её присутствие в этом привилегированном месте удивило бы всех, и прежде всего её саму. Здесь миллиона недостаточно, чтобы стёрлись различия в происхождении.