Чтение онлайн

В ходе проведения военной реформы в стране была введена всеобщая воинская обязанность, армия была перевооружена, а относительно разветвленная сеть железных дорог позволяла быстро перебрасывать войска к границе. В прошлом остались и допотопные кремневые гладкоствольные ружья, с которыми героические защитники Севастополя сражались против союзников, вооруженных дальнобойными штуце­рами, - на сей раз вооружение реформированной русской армии было вполне современным. Заблаговременно был разработан мобилизационный план, а сама мобилизация, на­глядное представление о которой дает картина художника-передвижника Константина Аполлоновича Савицкого «На вошгу», была проведена образцово и не вызвала даже малейших нареканий. Недоброжелатели военного министра Дмитрия Алексеевича Милютина, утверждавшие, «что у нас нет ни армии, ни пороха, ни ружей 25, что армия не готова к войне, были посрамлены. 20 ноября 1876 года генерал Ми­лютин докладывал императору Александру II о мобилизации войск. «Государь сказал мне, что его истинно радует, что дело это идет так хорошо и что в настоящем случае выказалось на деле, сколько сделано для благоустройства армии. "Даже противники твои, - прибавил он, - теперь вынуждены отдать справедливость тому, что тобою сделано". Государь протянул мне руку и сердечно обнял меня» 26.

И хотя русская армия была готова к войне, ни сам царь, ни военный министр не хотели этой войны. Они оба пре­красно понимали, что Европа не позволит России восполь­зоваться плодами грядущей победы над Турцией. И тем не менее они решили воевать. Почему? Система вековых имперских ценностей столкнулась с недавно появившимися в русской жизни прагматическими ценностями зарождаю­щегося буржуазного общества, давно уже укоренившимися в европейском сознании, но вызывающими лишь усмешку как в высшем свете, так и в среде интеллигенции. Россий­ский посол в Лондоне граф Петр Андреевич Шувалов иронически отзывался о государственных мужах Велико­британии. «...Англичане, - говорил он, - не имеют другой точки зрения, кроме денежной; по их понятиям, человеку можно простить самые ужасные преступления, кроме одного — если он не платит своих счетов» 27. И хотя Россия уже стала на путь буржуазных отношений, в Российской империи по-прежнему господствовала иная система цен­ностей, в которой экономический расчет занимал очень скромное место, а британская прагматичность вызывала лишь усмешку.

В течение нескольких лет на окраинах Османской им­перии тлело пламя восстания: христианские подданные султана с оружием в руках пытались добиться независи­мости. В 1875 году против турецкого ига восстали Босния и Герцеговина, в 1876 году началось восстание в Болгарии, а затем против могущественной Порты выступили малень­кие Сербия и Черногория. Все эти события всколыхнули русское общество, которое стало настойчиво требовать от верховной власти «защитить братьев-славян». И если императрица Мария Александровна была убежденной по­борницей панславистских идей, то ее царственный супруг отлично осознавал, к каким трагическим последствиям может привезти Россию скоропалительное вступление в военный конфликт. В марте 1876-го императрица, обычно уклонявшаяся от вмешательства в государственные дела, недвусмысленно дала понять министру иностранных дел канцлеру князю Горчакову, что «дипломатия наша не до­вольно энергично действует в пользу христианского населе­ния Турции» 28. Однако эти настроения императрицы Марии Александровны до какого-то момента никак не влияли на настроения государя. Александр II справедливо опасался большой европейской войны. Обнажив меч против Турции, Россия могла столкнуться с коалицией европейских держав, не желавших ни усиления российских позиций на Балканах, ни ее овладения Черноморскими проливами. Европа не же­лала видеть русский флаг над Константинополем и готова была противодействовать этому не только дипломатическим путем, но и силой оружия.

15 июля 1876 года, когда еще ничего не было решено и, казалось, что войны не будет, государь поведал военному министру о своих сомнениях. Александр II был «человеком 40-х годов», и ему не был чужд дух гамлетовских рефлексий: прежде он погружался в размышления, а лишь после этого переходил к быстрым и решительным действиям. «Посто­янно слышу я упреки, зачем мы остаемся в пассивном по­ложении, зачем не подаем деятельной помощи славянам турецким. Спрашиваю тебя, благоразумно ли было бы нам, открыто вмешавшись в дело, подвергнуть Россию всем бед­ственным последствиям европейской войны?
– Я не менее других сочувствую несчастным христианам Турции, но я ставлю выше всего интересы самой России». Алек­сандр II вспомнил проигранную Крымскую войну, слезы навернулись у него на глазах: возможность повторения истории была очевидна. «В случае инициативы с нашей стороны, в случае наступательных наших предприятий и в этом случае может выйти то же, что было в Крымскую вой­ну - опять вся Европа опрокинется на нас...» 29Колебания затянулись на две недели. 27 июля, в день рождения импе­ратрицы, Александр II принял решение, которое стало на­стоящим подарком для именинницы. Во время лагерных сборов в Красном Селе император открыто объявил гвардейским офицерам о разрешении «выходить временно в отставку, чтобы ехать на театр войны, с обещанием, что каждый возвратится потом в свой полк, не потеряв своего старшинства»- 30. Гвардейские офицеры, решившие выйти в отставку, чтобы отправиться воевать на Балканы, формаль­но не состояли на службе, но фактически сохраняли за собой линию своего гвардейского старшинства: их не могли обой­ти чином при очередном производстве. Формально Россия не вмешивалась в конфликт султана и его подданных, но фактически русские офицеры воевали на стороне восстав­ших. «Таким образом, то, что до сих пор допускалось толь­ко негласно, на что смотрели сквозь пальцы, обратилось теперь в открытое, официальное разрешение непосредствен­но от самого императора» 31. И хотя не прошло и трех недель после высочайшего разрешения, как с 14 августа отставки в войсках были приостановлены, Россия невольно вовлека­лась в военный конфликт на Балканах. В итоге этим раз­решением воспользовались до 5 тысяч русских доброволь­цев. Одним из таких добровольцев был подполковник Николай Николаевич Раевский, некогда служивший в лейб-гусарах, а затем командующий отдельным отрядом серб­ской армии. Погибший в Сербии Раевский послужил про­тотипом Алексея Вронского. Как мы помним, последняя часть романа «Анна Каренина» завершается отъездом Врон­ского, сформировавшего на свои средства кавалерийский эскадрон, и других добровольцев на войну. Кроме того, в Сербию переводили собранные на добровольные пожертво­вания деньги, посылались медикаменты и предметы снаря­жения. Среди добровольцев был и художник Василий Дмитриевич Поленов, принявший непосредственное уча­стие в боях и отмеченный наградами. Столичные иллюстри­рованные журналы охотно публиковали его выполненные с натуры рисунки, запечатлевшие ход боевых действий в Сербии. Украшенный знаками отличия художник благопо­лучно вернётся в Россию и прославится со временем как известный передвижник. Русский доброволец, воевавший на Балканах, станет заметной фигурой в московском и пе­тербургском обществах, чем не преминет воспользоваться чуткий бытописатель Пётр Дмитриевич Боборыкин. Глав­ным героем его популярного романа «Китай-город» станет волонтер - участник войны на Балканах, тридцатипятилет­ний дворянин Андрей Дмитриевич Палтусов.

Но всё это будет потом, когда оставшиеся в живых добровольцы вернутся в Россию. А тревожным и непред­сказуемым летом 1876-го ни сам император Александр II, ни министр иностранных дел канцлер князь Горчаков, ни военный министр генерал Милютин — никто не знал, ка­ким будет финал разыгравшейся драмы. При дворе царило мрачное настроение. Военного министра поразило, что «все, до самой молодой фрейлины, спрашивают, нет ли новых телеграмм с театра войны» 32. А императрица Мария Алек­сандровна, никогда не позволявшая себе вмешиваться в го­сударственные дела и привыкшая взвешивать каждое слово, когда речь шла о политике, чётко обозначила свою позицию не только государственному канцлеру, но и военному мини­стру. Государыня без обиняков сказала Милютину, что она скорбит «о бедственном положении дел в Сербии» 33. Однако император понимал, что прагматичная Европа не склона воевать с османами, а прямое вмешательство России во внутренние дела Турции и её стремление в одиночку мечом разрубить гордиев узел проблем на Балканах - всё это может стать детонатором большой европейской войны. «...Нас вовлекут в войну даже против собственной нашей воли» 34. Серьезные сомнения испытывал не только царь, но и его военный министр. Для генерала Милютина грядущая война была делом чести и профессиональной репутации. Только война могла показать на деле боеспособность русской армии, реформированием которой Дмитрий Алексеевич занимался в течение шестнадцати лет. Военный министр много и про­дуктивно работал, никогда не оставался праздным, чуждался светских развлечений и в иные годы спал не более пяти или пять часов в сутки. Несмотря на это, великий трудолюбецМилютин получал «безымённые письма, наполненные самыми грубыми, площадными ругательствами, будто бы за расстройство армии, и всё это после 16-летних забот об устройстве и усилений наших военных сил» 35. Лишь война, победоносная война могла очистить Милютина от клеветы. Несмотря на это, Дмитрий Алексеевич отнюдь не жаждал победных лавров и готов был поступиться своим самолю­бием, когда речь шла о благе государства. «Но ужели для своего оправдания, для удовлетворения своего оскорбленного самолюбия желать бедствия России.
– А по моему убежде­нию, война была бы для нас неизбежным бедствием, потому что успех и ход войны зависят не от одной лишь подготовки материальных сил и средств, но столько же от подготовки ди­пломатической, а с другой стороны, от способности тех лиц, в руках которых будет самоё ведение военных действий» 36.

Этот вывод был сделан генералом в знаменательный день 27 июля. Милютин готов был пожертвовать своим самолю­бием, но не готов был поступиться имперскими ценностями. Верховенство имперских ценностей в конечном итоге и определило его позицию. В феврале 1877 года он решитель­но подал свой голос за войну: «Нам нужен мир, но мир не во что бы то ни стало, а мир почетный, хотя бы его и пришлось добывать войной». 37.

Итак, колебания Александра II длились в течение двух недель. 27 июля 1876 года, когда русские офицеры полу­чили право выходить в отставку, чтобы воевать на стороне Сербии против Турции, драма мгновенно стала трагедией. Трагедией императора, трагедией Российской империи, трагедией на все времена. И эта совремешюя трагедия с её многочисленными бедствиями затмила античную трагедию с её тщетной борьбой человека с силами рока. И подобно тому как в античной трагедии никто не желал услышать голос Кассандры, вещавшей о грядущих бедствиях, так и в Российской империи никто не захотел прислушаться к грозным пророчествам министра финансов Михаила Христофоровича Рейтерна: «Я глубоко убежден, что война остановит правильное развитие гражданских и экономи­ческих начинаний, составляющих славу царствования Его Величества; она причинит России неисправимое разорение и приведет ее в положение финансового и экономического расстройства, представляющее приготовленную почву для революционной и социалистической пропаганды, к которой наш век и без того уже слишком склонен»- 38. Именно так и произошло. События стали развиваться по трагическому сценарию российской Кассандры. На смену лету 1876 года, согласно календарю, пришла осень. И эта осень стала осенью империи. Великая русская литература воспела эту поэзию увядания и запечатлела сумеркидворянской культуры: разо­рённые дворянские гнёзда,вырубленные вишнёвые сады,опу­стевшие тёмные аллеи.И лишь увядание победных лавров не нашло ни своего бытописателя, ни своего поэта.

Если посмотреть на взаимодействие системы имперских ценностей и русской культуры сквозь призму интеллекту­альной истории, то в большом времени истории можно уви­деть любопытную закономерность. Ломоносов, Державин и их менее известные современники XVIII века воспевают победы русского оружия в торжественных одах. И эти по­хвальные оды становятся фактом не только русской поэзии, но и русской культуры. С написанной Михаилом Василье­вичем Ломоносовым во время учёбы в саксонском городе Фрейберге и посланной им в Петербург «Оды блаженныя памяти государыне императрице Анне Иоанновне на побе­ду над турками и татарами и на взятие Хотина 1739 года» и приложенного к ней «Письма о правилах российского стихотворства» началась новая русская поэзия. Русская поэзия обязана своим рождением той экзальтации, которую испытал студент Михайло Ломоносов при получении из­вестия о ратном подвиге россиян: «Восторг внезапный ум пленил» 39. Так начинается его ода. Это состояние прилива душевных сил и творческого подъёма привело Ломоносова на гору Парнас, где обитали музы, а Кастальский ключ у её подножия стал для него родником поэтического вдохнове­ния. Итак, именно победоносную войну следует принять за первотолчок —начальную причину возникновения и ис­точник последующего движения российской поэтической материи в пространстве и времени.

Шумит с ручьями бор и дол:

Победа, росская победа!

Но враг, что от меча ушёл,

Боится собственного следа.

Тогда увидев бег своих,

Луна стыдилась сраму их...

Не вся твоя тут, Порта, казнь,

Не так тебя смирять достойно,

Но болыну нанести боязнь,

Что жить нам не дала спокойно.

Ещё высоких мыслей страсть

Претит тебе пред Анной пасть.

Где можешь ты от ней укрыться?

Дамаск, Каир, Алепп сгорит,

Обставят русским флотом Крит;

Евфрат в твоей крови смутится.

Творческая фантазия гениального студента на несколько десятилетий опередила как своё время, так и самые дерзно­венные геополитические планы российского Левиафана. Юная российская поэзия оказалась более проворной, чем перо дипломата или шпага воина. Ода произвела настоящий фурор в образованном обществе Северной столицы, однако «географические фанфаронады» 40никому не известного автора показались в Петербурге слишком смелыми и по­мешали незамедлительной публикации его произведения. «Ода... на взятие Хотина 1739 года» будет напечатана лишь в 1751 году в составе толстого тома других сочинений, когда давняя победа русской армией уже канет в Лету и потеряет свою политическую актуальность, а давнишняя ломоносов­ская ода будет интересовать лишь любителей поэзии. Но в 1739 году власть опасалась дипломатических осложнений. Европейские дворы легко могли принять поэтические мета­форы Ломоносова за манифестацию стратегических замыс­лов Российской империи. Пройдет три десятилетия после написания оды, и в царствование императрицы Екатерины II русский военно-морской флот отправится в дальний поход из Кронштадта в Средиземное море, блокирует Дарданел­лы, прервёт турецкие коммуникации с Марокко, Тунисом, Алжиром, Египтом, Сирией и в 1770 году блистательно выиграет Чесменское морское сражение и станет господ­ствовать в Архипелаге.

Вспомним «Воспоминания в Царском Селе», большое стихотворение, сочинённое юным лицеистом Александром Пушкиным в 1814 году в русле поэтической традиции ми­нувшего «семнадцатого» столетия, но не ставшее от этого поэтическим анахронизмом.

О громкий век военных споров,

Свидетель славы Россиян!

Ты видел, как Орлов, Румянцев и Суворов,

Потомки грозные Славян,

Перуном Зевсовым победу похищали;

Их смелым подвигам страшась дивился мир;

Державин и Петров Героям песнь бряцали

Струнами громозвучных лир 41 .

Пушкинское стихотворение стало хрестоматийным, за­няв почётное место рядом с державинской одой «Осень во время осады Очакова» (1788). Без этих стихотворений труд­но представить себе русскую поэзию и русскую культуру. С восторгом русское образованное общество восприняло и «Певца во стане русских воинов» Василия Андреевича Жу­ковского - этот поэтический памятник героям Отечествен­ной войны 1812 года. Однако прошло каких-нибудь полтора десятилетия, и уже генерал Иван Фёдорович Паскевич, по­бедоносно завершивший войну с Персией и заключивший почётный и крайне выгодный для России Туркманчайский мирный договор, по которому к империи отошли ханства Ереванское и Нахичеванское, не смог сдержать своего разо­чарования. Он ожидал, что лира Жуковского увековечит для потомства его победы. В феврале 1828 года генерал написал Василию Андреевичу из деревни Туркманчай (близ Тебриза): «Всё кончено. Поздравляю вас с миром. Жаль, что ваши струны замолкли; может быть, и мы в превосходных творе­ниях ваших приютились бы к бессмертию, если не громкими делами, то перенесением трудов неимоверных. Право, их можно не краснея передать если не потомству, то хотя бы современникам на память» 42. Жуковский не откликнулся на этот призыв. Прошел год. Удача не покидала Паскевича в новой войне, на сей раз с Турцией. Летом 1829 года Пушкин с разрешения главнокомандующего Отдельным Кавказским корпусом Паскевича совершил поездку в Закавказье, более месяца сопровождал генерала во время кампании и стал свидетелем его новых побед. 19 июля Пушкин нанес Паскевичу прощальный визит и получил от него в подарок турецкую саблю с надписью на клинке: «Арзрум, 18 июля 1829». Это был более чем прозрачный намек на только что одержанную блестящую победу - взятие мощной турецкой крепости Арзрум (Эрзерум). Паскевич, получивший к тому времени титул графа Эриванского, надеялся, что первый поэт России своим пером прославит его победы. Полково­дец не был одинок в своих ожиданиях. 16 ноября 1829 года в официозной газете «Северная пчела», издаваемой Фад­деем Венедиктовичем Булгариным, был сформулирован социальный заказ: «А.С. Пушкин возвратился в здешнюю столицу из Арзрума. Он был на блистательном поприще по­бед и торжеств русского воинства, наслаждался зрелищем, любопытным для каждого, особенно для русского. Многие почитатели его музы надеются, что он обогатит нашу сло­весность каким-нибудь произведением, вдохновенным под тенью военных шатров в виду неприступных гор, на кото­рых мощная рука Эриванского героя водрузила русские знамена» 43. Первый поэт России проигнорировал и намек полководца, и навязчивое требование журналиста. И тогда Булгарин бросил поэту обвинение в отсутствие патриотизма: «Мы думали, что автор "Руслана и Людмилы" устремился на Кавказ, чтобы напитаться высокими чувствами поэзии; обогатиться новыми впечатлениями и в сладких песнях передать потомству подвиги русских совремешхых героев. Мы думали, что великие события на Востоке, удивившие мир и стяжавшие России уважение всех просвещенных на­родов, возбудят гений наших поэтов: мы ошиблись. Лиры знаменитых остались безмолвными, и в пустыне нашей поэзии опять появился Онегин, бледный, слабый» 44. При­мечательно, что булгаринский выпад был нацелен не только в Пушкина, но и во всю русскую поэзию.