Чтение онлайн

— Спасибо, — учитель благодарно опустил веки. — Так спрашивай, Анси. Я готов отвечать.

Меррен собрался с мыслями.

— Первое, что вспомнилось: к чему приводит умерщвление кинжалом из черного льда? И почему вы… они поступили именно так?

— Душа умершего разрушается и гибнет вместе с телом, — пояснил учитель. — В описанном ритуале, как я уже говорил, окончательно и бесповоротно гибнут одновременно тело, мысль и душа. Соответственно, труп уже нельзя оживить, чтобы задать нужный вопрос. Нельзя вопросить и эфир, куда уходят мысли умерших. И нельзя вызвать душу, чтобы спокойно допрашивать ее в ловчих паутинах некромантов. От человека остается только тень, до скончания света замкнутая в Чертоге Проклятых. А в этот чертог нет доступа даже богам. Более полно сокрыть тайну уже нельзя. А, ну да, тело, конечно, тоже следует разрушить. Чтобы отнять у некоторых любителей возможность считывать мозг или реставрировать состояние сетчатки — впрочем, все эти старые штучки ты и сам знаешь. Хотя я сомневаюсь, что это может тебе пригодиться в пути. Черный лед — редкая штука в наше время, и уж больно специфического характера действия.

— Кто знает, что может пригодиться в пути? — проворчал Меррен. Все может пригодиться. Теперь вот что: из привезенной тобой записи я понял, что Уртханг и его ребята знали обо мне — как о претенденте — уже достаточно давно. Я был абсолютно уверен, учитель, что этого не знает никто, кроме Сердца Ордена. Я прошу объяснить мне, как могла произойти такая утечка, и кто виноват в небрежении. Я требую этого, как магистр Ордена — у советника, одного из старейших в Сердце.

— Это не утечка, — охотно сказал учитель. — Совсем наоборот. Кроме общих мер по безопасности, были созданы три слоя сведений для посвященных разного уровня и статуса. Верхний слой гласит: устав Ордена, как правило, требует, чтобы Свидетелем стал магистр Ордена. Средний — магистром Ордена в настоящее время является некий Меррен ан-Назир, предположительно Анси де Марни, лен д'Эстель. Куда исчез де Марни из столицы Нортении — в точности неизвестно, но предполагается, что он в одном из тайных убежищ Ордена. И, наконец, самый глубокий — де Марни подставной магистр, как, впрочем, и все магистры Ордена. Если во время его правления будет ниспослано знамение Заката, в самый последний миг он отречется, передавая права и сан истинному кандидату, которого в глубочайшей тайне готовят где-то в горах. Как ты видишь, все это вполне сработало. Даже дотошные разведчики Вечного Отряда не пробрались глубже третьего слоя, причем относились к полученным сведениям с определенным недоверием. Уртханг, например, вплоть до последнего отчета был готов услышать о твоей замене. Соответственно, полуправда помогла скрыть правду. О том, что вся твоя жизнь была посвящена подготовке к Рассвету, действительно не знает никто за пределами Сердца Ордена. Очень правильным оказалось решение частично раскрыть для любопытных именно маску де Марни. Высокородный бастард, вынужденно проведший юность в захолустье, признанный отцом уже буквально на смертном ложе — вполне привычно и в то же время достаточно скандально, чтобы никто не искал дополнительных сплетен. Естественно и то, что он, не надеясь на наследство и титул, искал своей судьбы, пытаясь подняться повыше в орденской иерархии. Неожиданный титул только помог ему преуспеть. Бастард вряд ли поднялся бы выше советника, говорили при дворе. Даже при всей терпимости, свойственной ордену Рассвета. Но лен д'Эстель — другое дело, о да, он может стать магистром.

— Примерно понятно, — сказал Меррен. — Но почему я об этом ничего не знал? Что стоило рассказать мне это еще три года назад?

— А зачем тебе было забивать голову всякой ерундой? — недоуменно спросил учитель. — Подобные слухи — дело тех, кто занимался твоим прикрытием, а вовсе не твое. У тебя своих забот хватало.

— А если бы меня засекли в монастыре? — негодующе сказал Меррен.

— Во-первых, ничего страшного не было бы, даже если б к тебе в гости пришли в монастырь. Во-вторых, тебя неоднократно засекали по ментальным характеристикам.

— И что?

— И ничего. Получалось, что магистр де Марни все это время находился в горах на океанском берегу, на храмовых землях, как раз в тех местах, где, по слухам, расположено одно из тайных убежищ Ордена. Все нормально, все, как и предполагалось. Все довольны и спокойны.

— Пусть так, — недоверчиво сказал Меррен. — Будем считать, что ты меня убедил. Хотя…

Нетопырь снова выставил мордочку наружу и вопросительно пискнул.

— Посади его в безопасное место, Анси, — попросил учитель, — и дай поиграться чем-нибудь поучительным. Тут ему тесновато, а выпустить его я боюсь из-за твоих ловушек.

— Поиграться… — озадаченно протянул Меррен. — Поиграться? Да нечем у меня, в общем-то, играться. Вот разве что…

Он протянул руку к учителю, и мышонок проворно перебрался на запястье магистра. На запястье он выглядел, как миниатюрная изящная издевка над охотничьими кречетами. Меррен прошел к дальнему стеллажу и пересадил зверька на полку.

— Пошарь здесь, — сказал он с нескрываемой симпатией. — Может, и найдешь что-нибудь поучительное. Опасности, по крайней мере, здесь нет.

Мышонок воодушевленно пропищал благодарность и отправился на исследования в недра полки. Меррен вернулся к столу и остановился, барабаня пальцами по корешку верхней книги.

— Пойдем дальше, — сказал он. — Кто такой этот Глиста?

— Хайнге Димаш, сорок три года, родился на Островах, мерв.

— Мерв? — удивился Меррен. — Он совсем не похож на мерва.

— Тем не менее. Маг школы Ло. Хороший специалист, особенно силен в проникании, слиянии и управлении. В Вечном Отряде около десяти лет. Занимается преимущественно разведкой и атаками на разум, но способен и на прямое силовое воздействие достаточно высокого уровня. А второй, светловолосый…

— Второго я знаю, — прервал Меррен. — Тосонори Томориранга, мечник. Очень хороший мечник. Возможно, даже лучше меня.

— Возможно, даже лучше Уртханга, — добавил учитель. — А откуда ты его знаешь? Вы встречались?

— Да, еще в те времена, когда я звался Даш, — Меррен пожевал губу. Томори уже тогда был младшим офицером. Вольнонаемный лейтенант Тори Томори. Мы даже подружились, хотя я дослужился только до сержанта, к тому же в другом отряде. Он немало потрудился над тем, чтоб сделать мое отношение к морали еще более гибким, хотя мне самому это казалось уже невозможным. — Меррен невесело оскалился. — Ты, возможно, кое-что помнишь, учитель. Это о Томори я говорил, когда рассказывал тебе про взятие Эркетрисса.

— Напомни, — попросил учитель. — То, что ты, негодяй, осквернил один из самых древних городов империи, я знаю прекрасно. А вот каким пакостям тебя при этом учил достославный Томориранга?..

— Ну, — Меррен помялся, словно ему было неохота говорить, потом махнул рукой и начал. — Когда мы ворвались в стены Эркетрисса, то убивали, конечно. Все убивали, и особенно себя в этом не стесняли, потому что осада была долгой, все устали, обозлились до последней крайности и даже больше, да и с нашей стороны убитых было уже немало. Но поведение Тори казалось поразительным даже посреди этого безумия. Он уничтожал все, что видел. Он убивал направо и налево — и тех воинов, что до сих пор пытались сопротивляться, и безоружных беглецов, не успевших спрятаться, и простых жителей, и детей, и собак, которые на него лаяли… Когда он отрубил голову какой-то злополучной козе, попавшейся ему на пути, я подумал, что он сошел с ума. Мне даже стало интересно. К этому времени и наш строй, и строй противника окончательно распался, бои перешли на улицы, рассыпались на десятки отдельных мелких стычек, так что я без труда оторвался от своих и пошел за Тори. Мне очень хотелось посмотреть, как он себя ведет и что будет делать дальше.

— Это я понимаю, — улыбнулся учитель.

— Он скоро заметил меня, подозвал, и дальше мы побежали вдвоем. Я смотрел на него и поражался, как, наверное… Не знаю. Не могу даже сравнение подобрать. Больше всего на свете в этот миг я боялся, что Тори обернется ко мне и обратит внимание на мои вытаращенные глаза. Видишь ли, учитель, все, что он делал, было явно подчинено какой-то высшей цели, он делал все обдуманно, последовательно, логично — и, с моей точки зрения, совершенно бессмысленно, даже ненормально. Он забежал в какой-то тихий переулок, осмотрелся, выбил дверь в одном из домов, разыскал внутри двух молодых женщин и обеих изнасиловал. Учитель, я видел людей, которые подогревают себя перед штурмом вином, а потом еще пьянеют от крови, и тогда их начинает разбирать похоть. Тори вел себя совсем не так, скорее это напоминало… прости за сравнение, собаку, которая твердо знает, что на этот столбик надлежит пописать, дабы пометить свою территорию. Но ведь у наемного солдата нет и не может быть своей территории, тем более, в городе, захваченном для другого! Я перестал понимать его действия. Я понимал тем меньше, чем более — со своей точки зрения — осмысленно он действовал.

— Так часто бывает, — с мягкой улыбкой сказал учитель.

— Теперь я уже не очень удивляюсь, когда вижу подобное, — сказал Меррен. — Часто мне даже удается разгадать мысли другого по его поступкам. Но тогда… о, тогда я сильно удивлялся! Потом он вернулся в центр города, где на центральной площади как раз завершалось сражение. Последние защитники пытались защитить баррикады, наспех сваленные у входа в радиальные улочки, а в храме Эртайса собрались женщины и дети, и молились, прося помощи у неба. Тори собрал нескольких человек из своего отряда и пробил брешь в самой хлипкой баррикаде. Туда стали врываться другие атакующие, а он подбежал к самым дверям храма, закрыл их — одной рукой, ведь в другой у него был меч, и его атаковали со всех сторон! Потом схватил факел, укрепленный у входа, зажег его у ближайшего костра и забросил на галерею второго яруса. По его приказу несколько солдат подожгли храм со всех сторон. Обезумевшие от ужаса и ярости защитники оставили свои никчемные укрепления и бросились к дверям, пытаясь открыть их, чтобы выпустить своих родных, но Тори не подпускал их к двери и продержался на паперти в одиночку несколько минут, а затем хлынувшие на площадь солдаты империи перебили почти всех. И тут же начался маленький скандал, потому что другие офицеры наемников — да и регулярных отрядов — требовали немедленно погасить пожар. В нем-де сгорит то, что надлежит разграбить и поделить. Но Томори был непреклонен. «Имейте уважение к богам», — сказал он. — «Золото не горит, а разделить вы успеете и остывшие слитки.» Его не поняли. Но послушались. Послушались потому, что он говорил так убежденно, будто точно знал, как надлежит действовать. Увидев, что пламя уже разбушевалось и погасить пожар никому не удастся, Тори решительно ушел с площади. За пару минут до того, как обрушился главный купол. И снова я последовал за ним.

Меррен перевел дух и отхлебнул вина.

— Не увлекайся, — напомнил учитель.

— Теперь он вошел в Пантеон. Пантеон уже пережил первую волну грабежей, теперь внутри храма было пусто и мусорно. Тори остановился в середине алтарного круга, огляделся, нашел статую Аркентайна-защитника и опрокинул ее, точнее, столкнул с пьедестала. Потом прошелся по кругу, дошел до алтаря Эдели, поклонился статуе, и точно так же сосредоточенно и деловито, как и во всем остальном, испражнился на алтарь. И я сбежал, учитель. Сам не знаю, почему. Наверное, испугался того, что сейчас разверзнутся небеса и боги сойдут судить и карать безумца… не знаю! До самого вечера я Томори больше не видел, он занимался чем-то насущным с другими офицерами, а мне пришлось вернуться к своему отряду. Уже на закате я неожиданно столкнулся с ним у городских ворот. Он гнал перед собой двоих — хорошо одетого юношу с воспаленными пустыми глазницами и чудовищно изувеченного воина. У воина были отсечены руки до плеч и обе ступни, так что ему приходилось ползти на коленях. Тори вывел обоих за ворота и отпустил. На прощанье он сказал: «Ты, мальчик, возвращайся. Я буду тебя ждать — если не здесь, то в другом месте мы непременно встретимся. А ты, потерявший имя, не возвращайся никогда, даже если выживешь. И ты, мальчик, не помогай ему. Пусть его изгрызут гиены нынче же ночью.» Тут я не выдержал и спросил его, зачем он делал все это — все, начиная с самого утра. Тори засмеялся, сел на каменную скамеечку у ворот, усадил меня рядом и сказал: