Чтение онлайн

— Товарищ Золотарев, не впадай в демагогию, а безоговорочно выполни приказ! — решительно потребовал Гуменный.

— И не говори! — Золотарев вскочил с места. — Пущай лучше снимут голову, ежели я такое выполню. Да шо мы будем сами делать в Екатеринодаре без куражу? А революционный народ шо мне скажет? Почитай, почти всю зиму на позициях дрогли на ветру, по грязи кубанских степей животами елозили, окопных вшей вскармливали. Нет, пущай за все эти труды мои бойцы хоть гульнут всласть!

— Постой, постой! — Гуменный дергал за рукав Золотарева, впавшего в пьяно-бредовый экстаз. — Довольно выкобениваться!

— Это я выкобениваюсь?! — Золотарев дико сверкнул цыганскими очами и ринулся к оркестру. — Ша-а! Друзья-товарищи- корешки! — закричал он и, выхватив из рук барабанщика его колотилки, отчаянно застучал по медным литаврам.

Мало-помалу все в зале затихло.

— Я начальник гарнизона города Екатеринодара. — Золотарев ткнул себя пальцем в грудь. — Я спрашиваю вас, мои верные дружки, можно ли водку и вино в канализацию? Как это русскому человеку лишиться веселящих сердце напитков? — Он сделал паузу, победно оглядел зал и завопил — Не-ет! Нынче слухов нету-ти! Дураки поженились. Товарищи-корешки, отдаю приказ: открыть в городе все питейные заведения, и пущай бойцы пьют, сколько им душа позволит. Пущай три дня веселье идет во всем гарнизонном масштабе! Будем пить и будем международную гидру капитализма за жабры брать!.. — Золотарев так ударил в подвернувшийся барабан, что кожа на том с треском лопнула.

— Федя-а! Федя-а! — заревели дружки Золотарева, подняли его на руки и принялись дружно подбрасывать к лепному потолку.

— Пойдемте отсюда! — Невзоров поднялся и взял Глашу под руку.

Встал и Гуменный.

Красная улица в десятом часу вечера оказалась полной народу. Двигались в ту и в другую сторону пешие и конные войска, грохотали колеса пушек и телег, походных кухонь и санитарных колымаг. Множество горожан толпилось на тротуарах, а женщины ходили под руку с солдатами и моряками. Всюду раздавались веселые вспышки девичьего смеха.

— Сходим в атаманский дворец? — предложил Гуменный. — Посмотрим, что там? Как устроился Золотарев — начальник гарнизона?

— Успеем, Павлуша! Идем еще повеселимся в нашей компании. — Невзоров взял Гуменного за широкий рукав черкески.

— Нет, схожу, — твердо решил Гуменный. — Говорят, Золотарев набил подвал арестованными буржуями. Надо взглянуть хоть на списки. Может, кто из Кубанской рады попался?

— Я с вами пойду! — заявила Глаша.

— Ну, вам туда не стоило бы. Впрочем, ежели хотите иметь полное представление о Золотареве, то идемте.

— Да! — подтвердила Глаша и, простившись с Невзоровым, пошла за Гуменным, к которому присоединился Гриненко.

За Екатерининским сквером ярко светились все окна атаманского дворца, а в самом сквере было темно, у памятника Екатерине две девицы звонкими голосами вызывающе-задорно выводили:

В другом конце сквера кто-то весело наяривал на гармони.

На скамье при входе в сквер Глаша разглядела прислугу Ивлевых Ефросинью. В белом пушистом платке, съехавшем на затылок, Ефросинья отбивалась от лапаний усатого матроса, приговаривая, явно довольная:

— Ух и охальники вы, флотские! Спасу нету!

Списка арестованных у коменданта дворца не оказалось, и Гуменный приказал проводить его в подвал.

Скуластый красногвардеец в серой, заломленной назад солдатской шапке, держа над головой фонарь «летучая мышь», повел Гуменного, Гриненко и Глашу в подвальное помещение по щербатым цементным ступенькам узкой сырой лестницы.

В углу первого отсека подвала едва мерцала керосиновая коптилка, прикрепленная к кирпичной стене, выбеленной известью.

Арестованные сидели на пустых ящиках, каких-то старых скамьях и просто на корточках.

Щуря глаза от яркого фонаря, они поднимались с мест, а несуразные черные тени торопливо передвигались по кирпичным стенам, прыгали и пугливо съеживались.

— Ну, господа капиталисты! — Комендант взмахнул фонарем и, видимо для вящей убедительности, звонко цыкнул сквозь зубы. — Жи-во стройся!

Глаша пристально всматривалась в лица арестованных.

Вот они, именитые отцы города, купцы первой гильдии, важные чиновники — воротилы прежней жизни!

Под арестом они всего лишь несколько часов, а физиономии уже осунулись, двойные подбородки обросли щетиной.

Сейчас, когда они, строясь в шеренгу, толкались, испуганно втягивали голову в плечи и, точно желая уменьшиться в росте, сутулились, трудно было представить их надменно восседающими в креслах городской думы, в театральных ложах и в автомобилях заграничных марок.

Куда вдруг делись гордая осанка, высокомерие и привычка держаться с апломбом?

Революционеров держали годами за тюремными решетками, но в их лицах, часто совсем белых, даже позеленевших, в глубоко запавших глазах почти всегда было столько внутренней гордости и высокого человеческого достоинства! И не они, а жандармы и тюремщики трепетали перед ними…

А эти толстосумы, превратившись в ничтожные тени вчерашнего дня, не сводя глаз с Гуменного, дрожат как в лихорадке.

Как жаль, что, защищая покой таких вот, погибла Миля Морецкая! Как досадно и больно, что Ивлев, сам того не понимая, будет сражаться за них же!

Не зная, кто такой Гуменный, какими полномочиями он облечен, арестованные, перебивая друг дружку, говорили:

— Бога ради, красный комиссар, не погубите!.. Будьте милостивы, отпустите!..

— Клянусь всем святым, никакой вины не ведаю за собой!..

— Я тоже взят неизвестно за что!

— У меня дома и детишки малолетние, и жена хворает…

— Я никогда не занимался никакой политикой! Я всего- навсего владелец паровой мельницы!..

— Пожалуйста, не все разом! — пытался урезонить их Гуменный. — Говорите по очереди.

Но они не слушали:

— У меня ревматизм! Одна ночь в подвале погубит!..

— Я страдаю туберкулезом… — тянул толстяк.

— Разберитесь, за что посадили меня!..

— Ладно, ладно, разберемся, — отмахивался Гуменный от наседавших. — Потерпите немного!

Глаша не испытывала по отношению к арестованным ничего, кроме чувства гадливого презрения.

Ведь ее мать была женщиной, была матерью, но, как рассказывают, даже закованная в цепи, увозимая на каторгу, на ходу поезда, мчащегося по Сибири, через безлюдную тайгу, будучи смертельно раненной в грудь, не молила о пощаде… А эти! Скажи: целуйте Гуменному сапоги, и они без стеснения начнут лизать их… Как же дорога аршинникам, самоварникам собственная шкура… Пусть же Золотарев даст им жару!