Чтение онлайн

Видя белую папаху Маркова, возницы остервенело гнали лошадей вскачь.

— Бронепоезд идет! — предупредил зоркий хан Хаджиев.

Действительно, со стороны станции тихо-тихо, почти не производя шума, двигался без огней грозный, темный бронепоезд.

Ивлев замер у столба шлагбаума как прикованный.

При слабом, почти трепетном мерцании высоких предрассветных звезд с каждым мгновением все более отчетливо вырисовывались грозные очертания тысячетонной махины, одетой в непробиваемые плиты. Казалось, это двигался сам бог войны, чтобы в один миг сокрушить и превратить в щепы повозки обоза, сторожку, куда укрылись Деникин и Романовский, истребить жидкие цепочки людей, залегших вдоль полотна, смести с лица земли маленького Маркова в нелепой для апреля папахе, длинноногого полковника Миончинского, самолично расположившегося у трехдюймовой пушки…

— Миончинский, — чуть не беззвучно прошептал Марков, — первый выстрел по броневику дадите с расстояния пистолетного выстрела!

И, тут же сорвавшись с места, выхватил из рук своего адъютанта Родичева три гранаты и побежал по шпалам прямо на бронепоезд.

— Стой, стой! Туды твою, растуды! — кричал он истошно не своим голосом. — Рыдванки перевернешь!..

Машинист паровоза, услышав виртуозную матерщину, затормозил и высунулся в полуоткрытую дверь. Ивлев, бежавший вслед за мелькающей в темноте белой генеральской папахой, в это мгновение увидел лицо машиниста в красноватых отблесках паровозной топки и гранаты, одна за другой полетевшие в полуосвещенную будку паровоза. Он едва успел кубарем скатиться с насыпи под откос, как Марков метнул и третью, но уже под колеса паровоза.

Над головой с потрясающим грохотом раскололось небо. В ослепительных вспышках разрывов озарились белесым светом лица офицеров, лежащих в цепи под откосом, сверкнули штыки. Орудия бронепоезда разом дали дружный залп. И тогда от ярких разрывов шрапнели озарилась вся степь и стал виден весь обоз, тянущийся к переезду, и даже лица обозных.

Пушки бронепоезда стреляли картечью, и так как Ивлев лежал рядом с Марковым и стрелками офицерской роты внизу, под насыпью, всего в нескольких шагах от колес бронированных вагонов, то их огненный смерч не задевал. И однако, чуя влажный аромат апрельской земли, Ивлеву нестерпимо хотелось зарыться в нее, и как можно глубже!

Наконец в ответ на красную картечь Миончинский выпустил снаряд. Броня первого вагона оказалась пробитой, и красноармейцы-артиллеристы были поражены. Раздались крики. Последовали новые выстрелы Миончинского. Запылал классный вагон в составе бронепоезда. Один за другим начали выскакивать красные бойцы. Убийственно зататакал пулемет. При яркой вспышке орудийного выстрела на миг отчетливо обозначились стальные нити рельсов до самой дали, белые кресты кладбища, фигуры офицеров, стреляющих из винтовок по красноармейцам, мечущимся у железнодорожной насыпи и вагонов.

— Вперед, друзья! — закричал Марков.

Цепь офицеров поднялась и с криками «ура» ринулась к бронепоезду. Красноармейцы, сгруппировавшись, отбивались штыками и прикладами. Несколько бойцов, прорвав офицерскую цепь, побежали к станции. В классном вагоне, объятом пламенем, начали пачками рваться винтовочные патроны.

Еще не вся команда бронепоезда была перебита, еще отдельные группы красноармейцев дрались на путях и под откосом, а уже к разгромленному бронепоезду генерал Эльснер гнал подводы из обоза. Все, кто мог, кто не был непосредственно занят боем — возчики, штабные офицеры, штатские члены Кубанского правительства, женщины, — принялись разгружать вагоны, вытаскивать оттуда ящики с патронами и снарядами, мешки с сахаром, белые булки и ржаной хлеб.

Первые лучи взошедшего солнца осветили некогда грозный, могучий, а теперь неподвижный бронепоезд, беспомощно дымившийся на путях. Всего лишь двадцать шагов он не дошел до переезда, и, не поддайся машинист обману, никто из корниловцев во главе с Марковым не ушел бы от огневого смерча. И здесь, в станице Медведовской, на полях зеленеющих озимых, навсегда закрылась бы последняя страница «ледяного похода». Но произошло чудо! Бронепоезд разбит, и через переезд несутся вскачь подводы с журналистами братьями Сувориными, Родзянко, князем Львовым, скачут за ханом Хаджиевым текинцы, бегут гимназисты и кадеты, везут на санитарных линейках раненых, рысит на истощавших конях полк черкесов с зеленым флагом…

Из сторожки вышли Деникин и Романовский. Они лучше, чем кто-либо, понимали, что благодаря Маркову армия, разуверившаяся в собственных силах, потерявшая надежду увидеть новый день, вновь воскресла.

— Сергей Леонидович! — Деникин подошел к генералу и заключил его в объятия. — Спасибо, дорогой! — Потом, целуя в небритую щеку, спросил: — Не задет?

— От большевиков бог миловал. — Марков поправил папаху, съехавшую набок. — А вот свои палят как оглашенные. Один выстрелил над самым ухом, до сих пор ничего не слышу.

— Ну ничего! — Деникин рассмеялся. — Главное, в ночь со второго на третье апреля Марков всем дал понять, что смерть Корнилова — это еще не конец!

— Больше этого, — весело подхватил Романовский, — Сережа блестяще открыл новую страницу, открыл ее один и только своими руками.

— В самом деле, — подтвердил генерал Боровский, — разве это мы взяли бронепоезд? Его взял генерал Марков.

К Ивлеву, стоявшему поодаль от генералов, подошел Ковалевский. Успев хлебнуть трофейного вина, осоловело блуждая зелеными умными глазами, он крепко пожал Алексею руку и восторженно проговорил:

— Художник Ивлев, обратите внимание: как феерическая картина грозной ночи сменилась всеторжествующим светом победы! Еще со стороны станции роем летят большевистские пули, но вновь взошедшее для нас солнце обещает нам еще не один день жизни… Единоборство генерала Маркова с бронепоездом было коротко и стремительно. Оно подтвердило мудрое изречение Бальтасара Грасиана: «Хорошее вдвойне хорошо, если оно коротко!» Поздравляю с восстанием из гроба…

Ивлев стоял и думал, что ему никогда не забыть того, как безмолвно крался на чугунных лапах могучий бронепоезд, готовясь разразиться огневой мощью своих пушек и пулеметов. Не забыть хотя бы потому, что при виде бронированного зверя всех охватил страх, всех в равной мере, но храбрый Марков не выказал страха и в своем единоборстве одержал верх над зверем в стальных панцирях.

Юнкера подтащили к переезду два «максима».

— Строчите вдоль придорожного рва! — приказал Марков и сам ловко прилег под щиток ближайшего пулемета: — Ниже, ниже бери. Прочесывай! Вот так, вот так… — Генерал прижал ствол «максима» ниже к поверхности земли. — Ну, еще одну очередь! Ишь, закопошились. Пробирает. Не давайте им подымать головы.

Быстро, точно швейные машинки, строчили оба пулемета.

— Солдаты этого Дербентского полка дюжие, обстрелянные фронтовики и крепко ершистые. Но вот настала пора подстричь этих красных ершей. — Покончив с лежавшими во рву красноармейцами, стремительный Марков вскочил на коня и в сопровождении Ивлева понесся по просторному станичному выгону, холодно сверкающему утренней росой.

У кладбища он нагнал батарею Миончинского, направляющуюся к кургану.

— Одну пушку на курган! — распорядился генерал. — Если со стороны Тимашевской появится новый красный бронепоезд, постарайтесь подбить его.

В ту пору, когда Марков руководил боем, генерал Эльснер гнал все подводы из обоза к разгромленному бронепоезду — забрать снаряды и патроны из вагона, уцелевшего от огня.

Деникин закашлялся.

— Проклятый бронхит все еще не отпускает!

— Смотрите, на юге задымила труба паровоза, — указал Романовский в сторону станицы Старомышастовской. — Новый бронепоезд прет сюда…