Чтение онлайн

Вот почему мне стало плохо на конференции, когда они включили прибор после выступления явно озабоченного сексуально докладчика. Они и не представляют себе, что выступающий оставил после себя информацию, и прибор, установленный в месте фокуса информации, усилил ее в тысячу раз. И у меня от этого сразу же заболел низ живота, а в ногах появилась дрожь. Поэтому я сказала вслух, что эти вибрации рассчитаны не на человека, а на животного, и этим вызвала панику в зале.

– Да, я помню, как вскочил сидевший рядом с вами профессор и завопил: «Что вы тут экспериментируете на нас!»

– А ты помнишь, каким взглядом проводил меня в вестибюле изобретатель прибора?

– Да он готов был разорвать вас.

– Что же это будет? – сокрушалась Ирис. – И что делать? Кому объяснишь, что спички попали в руки детей, и в любое время может вспыхнуть пожар.

Незаметно Ирис и Атан подошли к священному для Ирис месту. На площадке в центре города была выставлена группа каменных идолов, которые когда-то возвышались над курганами, жилищами мертвых, разбросанными на огромном расстоянии друг от друга. Теперь же они толпились на небольшой площадке, и от этого внешнее их величие терялось. Но отнюдь не сила, та сила, которая переместилась сюда вместе с ними из стародавних времен и по-прежнему исходила от них.

Город просыпался. На улицах стали появляться редкие прохожие. С характерным для утренней тишины эхом ворчали моторы машин, изредка проезжавшие по дороге, у края которой стояли молчаливые идолы.

Ирис, не обращая ни на кого внимания, разулась, сняла верхнюю одежду, оставшись в одном оранжевом платье, которое носила, почти не снимая, со дня своего приезда в этот город. Она вошла в центр полукруга, который образовывали изваяния, и поклонилась им, коснувшись земли. Атан нервно стал протирать очки, чтобы лучше видеть происходящее; у него перехватило дыхание. Затем, сделав несколько необычных движений, Ирис стала на колени и так простояла молча, закрыв глаза, несколько минут.

Прохожие останавливались, наблюдая за ней, а дворник, подметавший улицу стал еще с большим усердием шаркать по асфальту облезлой метлой. Атану хотелось окрикнуть всех, чтобы не шумели, ибо это было очень важно. Ирис так же молча встала и спокойно на глазах у нескольких зевак стала одеваться. Она ничего не сказала ожидавшему объяснений Атану кроме того, что ей хочется пойти в храм, потому что на душе лежала какая-то тяжесть.

Храм возвышался неподалеку над парком. Когда они вышли из храма, Ирис глубоко вздохнула и, как обычно, без предисловий объяснила:

– Я сначала обратилась к истокам, ведь именно от них пошла наша вера в высшее. К этим изваяниям люди приходили когда-то с жертвоприношениями из страха за свою и близких жизни. У них просили защиты и силы. Нельзя, переступив все это, сразу шагнуть на Небо. Мы должны помнить все светлое и хранить его в себе. А если отречемся от прошлого, станем выродками без роду и племени, которым хочется пользоваться плодами труда и знаний предков, а связь-то утеряна.

Ключ к средоточию творения – здесь, он ведет через истоки в храм к Всевышнему, единому в трех ипостасях. А без веры дверь знания не отопрешь. Мне жаль их…

– Кого их? – зачарованный ее объяснением не понял сразу Атан

Но Ирис продолжала будто и не слышала вопроса.

– Они просто не умеют верить, в этом их беда, и отсюда все искажения. Они хотят потрогать чудо, а оно внутри них, в их душах. И там все идеи, все открытия.

Печальное лицо Ирис застыло словно у изваяния.

– Как же помочь им и другим? Ведь ученые – это элита, мозг человечества, – в запале произнес Атан, – надо же что-то делать!

– А я и делаю, ты ведь всего не знаешь. Я пою и танцую для них, чтобы разбудить их души, а души разбудят их умы. Пусть они называют меня как хотят, лишь бы толк вышел, лишь бы рассыпались сковавшие их мозг стереотипы под действием скрытого в моей музыке, в моих жестах, стихах, ритме. Я готова быть даже не музой, а гетерой, и вдохновлять их души.

– Нет, вы не гетера! Вы – жрица! Видели бы вы себя со стороны, когда стояли там, среди идолов, – умиленный Атан растягивал слова по особенному.

– А жрицам положено есть? – спросила Ирис, переходя на шутливый тон.

– А как же! Это всегда! – подхватил с готовностью Атан

Когда они вернулись в гостиницу, их там ждал уже посетитель. Ирис видела этого человека в первый день конференции: тогда он услужливо помогал кому-то развешивать плакаты, а потом щелкал клавишей допотопного магнитофона, записывая выступления. Посетитель представился профессором Мовом. Его некрасивое лицо нервно подергивалось, руки тряслись, а глаза с собачьей тоской смотрели на Ирис.

– Прошу вас выслушать меня.

– Конечно, пожалуйста, присаживайтесь, пока я приготовлю чай.

Мов присел на самый краешек стула, и когда Атан принес чашки, с готовностью вскочил, уступая ему место.

Ирис несколько растерялась.

– Что вы, сидите, сидите. Я вас слушаю.

Он начал говорить, и чем дольше она его слушала, тем сильнее сжимало ее сердце чувство жалости. Этот тщедушный человек говорил ей что-то о своих исследованиях, обо всех институтах, где он преподавал, о том, как его пригласили в какой-то зарубежный научный центр, а потом выставили оттуда. Но все это Ирис воспринимала лишь как дополнительные штрихи к портрету современной науки. Вот он ум, регалии, опыт, заискивающие перед сильными мира сего в попытке просто выжить.

«Ему чем-то нужно помочь, но что я могу…» – ее мысли метались в поисках необходимых слов. Но все произошло неожиданно для нее самой – она заговорила стихами, размеренно и тихо, обращаясь к Мову на «ты». Она говорила с его душой, как мать с сыном. Было сказано, что он переедет в другой город, где обретет утраченное, и у него будет большое дело с влиятельным человеком.

Со слезами на глазах Мов вскочил со стула и стал целовать ее руку.

– Я вам так благодарен. Это потрясающе! – раскланиваясь, Мов пятился спиной к двери.

– Какой ужас! До чего довели людей! – на лице Атана проступили красные пятна.

Ирис, не в силах более говорить, покачала головой. Так они сидели молча довольно долго. Если бы Ирис сказали тогда, что именно Мов послан ее свыше в помощь, и с ним начнется ее путь в науке, она бы не поверила. А что влиятельным человеком из ее предсказания окажется она сама, она и представить себе не могла. На тот момент подобное притянулось к подобному: они нужны были друг другу.

Мов действительно переехал через несколько месяцев после той встречи в ее город и стал преподавать в местном институте. Когда он приезжал к Ирис за советом, как поступить в том или ином случае, она обычно отвечала, чтобы он решал сам, сам делал свой выбор. Было очевидно, что Мов боготворил Ирис, и это как раз мешало их общению. И вскоре восклицания: «Это потрясающе! Это великолепно!», рассыпаемые Мовом по поводу и без повода, стали раздражать Ирис. Она старалась видеться с ним как можно реже. И при каждой встрече беседовала с ним об уверенности в себе, которая дается только верой в Вездесущего. Ирис пыталась передать Мову то, что знала сама. Но его вера строилась на страхе и на корысти.

Спустя некоторое время это стало совершенно очевидным, так как Мов приходил на встречи уже не за философствованиями, которые он пропускал мимо ушей, попивая кофе и бездушно поддакивая. Когда же ход ее мыслей касался какой-то новой идеи, чего-то доселе ему неизвестного, он хватал свой блокнот и судорожно что-то там строчил. Если ничего нового не произносилось, Мов сникал и просил Ирис полистать ее черновики и рукописи.

Со временем она перестала доверять восторженности и соглашательству заискивавшего перед ней Мова. Это произошло тогда, когда Ирис поняла, что Мов ее не уважает как ученого-исследователя, а как магнитом вытягивает идеи. И тогда она стала сама искать нужные материалы в научных изданиях, все больше погружалась в мир науки, в мир интеллекта и академических знаний. Тем самым творческое начало в ней, интуиция, эмоции подчинены теперь были ее разуму. И стоило поблагодарить Мова за неосведомленность во многих вопросах и за отсутствие необходимой для дела уверенности. Именно благодаря ущербности Мова она пополнила свои знания по физике, химии, биологии, истории, научилась языку науки, на котором написала свой первый доклад для научной конференции. Ей теперь не нужен был «переводчик», в роли которого видел себя Мов. Она справлялась сама. Тем более, что «переводчик» почему-то странным образом проглатывал фразы, а иногда и целые предложения, из сказанного, а затем при случае воспроизводил как свои собственные. Хотя и в этом Ирис видела хорошее, ведь идея должна распространяться, и неважно кто ее доложит аудитории. Ученому поверят быстрее, чем ей. Она продолжала снабжать Мова готовыми идеями. И тот уже не произносил своей обычной фразы: «Это потрясающе!», а только успевал строчить в своем блокноте, и все основное отражал потом в своих докладах. Взамен Ирис получала от него разную научную литературу. Такой неравноценный обмен был виден и невооруженным глазом, но иной выход для Ирис пока не прорисовывался. Однако, объясняя Мову какую-либо идею, она как бы проверяла на слух то, что до этого было у нее в голове. Ею двигало желание как можно больше перенести в эту реальность из своего метасознания, осмыслить и реализовать с пользой. И вот тогда пришли приглашения для Ирис и Мова выступить на научной конференции.