Чтение онлайн

– Может, ты сам хашишин?
– обозлился сопровождающий.

– А как же, - устало вздохнул Омар.
– Я правнук «шейха горы». Хотя, «говорят», - подчеркнул он дурацкое слово, - он моложе меня. Лет на пять. Но для таких, как ты, это не имеет значения. Верно?..

Поэт, не выносивший насилия во всех его видах, отнюдь не питал к хашишинам пристрастия. И не был склонен ни выгораживать их, ни чернить перед кем-то. Он хотел достоверно знать, что же они собой представляют, разобраться в причинах их злодеяний.

А слухи - это слухи. Математик не может строить на них логический вывод. Вывод же для себя Омар сделать хотел. Что происходит в этой славной, древней стране с богатейшей историей?

«Я здесь рожден, ел хлеб этой земли, пил ее воду и немало труда вложил в нее, - почему, не спросясь меня, всякие там проходимцы вытворяют на ней, что взбредет в горячую голову?

Сколько бы я ни топорщился, не так уж я безразличен к судьбе этой страны. И шумлю, уж если вникнуть поглубже, разве не ради нее? Родина - мать, да, но если мать, по несчастью, забывает о всяких приличиях, разве грех о них напомнить? Боготворить ее слепо - ей же во вред. У дурных матерей - дурные дети.

Если рушится дом, человек, который в нем живет, должен знать, отчего. Чтобы подставить опорный столб под нужную балку. Ведь балка валится не куда-то, а прямо ему на голову...»

До сих пор ему было все недосуг заняться вплотную сектой Хасана Сабаха. Он понимал, что вызов к султану как-то связан с исмаилитами. И ловил по дороге каждое слово о них.

В том же году исмаилиты зарезали сепахсалара Сарзана, - главного начальника тюркских войск, и Сакардже - наместника Дехестана...

И - завертелось!

В Гиляне убит умеренный шиитский проповедник Хади Кия Алави.

В Рее убит учетчик поступлений в казну Абу-Амид.

В Казвине - судья Искандер Суфи. Там же - бывший исмаилит Сарлебари Фармати, порвавший с кровавой сектой.

Убит судья Абдаллах Исфахани...

Не дай бог, скоро весь Иран превратится в колодец, заваленный трупами.

Визирь Сад аль-Мульк Аби рад Омару, как родному. Он, конечно, не суетится, не мечется, - раз приложился плечом к плечу, похлопал по спине и отступил, одобрительно поглядывая и довольно посмеиваясь.

– Нам так не хватало вас!
– сказал он поэту в высшей степени дружелюбно, усадив его рядом с собой.
– Запутались мы в клубке разных вероучений и множества их течений.

– Я в этих делах человек посторонний. Разве мало у нас ученых богословов?
– Он горько усмехнулся. Пока дела у них идут хорошо, знать не хотят Омара Хайяма. Чуть хвост прищемит - бегут к нему...

– Много! Но они - пристрастны. Возьмем, к примеру, барана. Его любимое растение - повилика. Ставь перед ним шашлык, куропаток, фазанов, редкую рыбу - он отвернется от них, недовольный. И, если б мог говорить, отозвался об этих яствах как о чем-то несъедобном и даже - отвратительном. Нет для него ничего вкуснее сочной повилики! О достоинствах тех блюд он судить не в состоянии. Вы же...

– Человек всеядный, - подсказал Омар.
– Как свинья и медведь.

– Ну, зачем же так грубо, друг мой! Вы человек беспристрастный. Без предрассудков. Вы способны взглянуть на события как бы сверху, свежими глазами, и найти для них точное объяснение.

– Когда-то это ставилось мне в вину.

– Времена изменились, друг мой.

– Времена!
– гневно вскричал Омар.
– Время - это что? Эпоха или шлюха, которая каждый час меняет свой наряд и то улыбается человеку, то плюет на него? Я - не изменился. И ничем вам помочь не смогу.

– Пусть учитель простит, если я сказал что-нибудь не так. Ему следует поговорить с государем...

Омар никогда не страдал слезливой чувствительностью, но тут у него увлажнились глаза. Вот за этой дверью, в библиотеке, составлял он новый календарь. В этой келье к нему приставала царица Туркан-Хатун. Было много встреч, не всегда тягостных, иногда и радостных.

Здесь его судили. Тут, у этих дверей, из-за бархатной завесы, сочувственно смотрела на поэта, приговоренного к смерти, дворцовая девчонка Хадиче. Та, что затем умерла от оспы...

Последний раз он был здесь при визире Иззе аль-Мульке, когда обитателей дворца косила эта страшная болезнь. Тогда погиб царевич Махмуд. Баркъярука, Мохамеда и Санджара лекарь-поэт сумел спасти...

Нехорошо на душе. Их шаги тревожно звучали на всю цитадель. Во дворце - пустынно и тихо. Нет обычной возни множества слуг. Не слышно нежных песен из гарема. Зато всюду стража в полном снаряжении - на стенах, на лестницах и в переходах, у всех входов и выходов.

Царский дворец, когда-то веселый и шумный, превратился в военный лагерь. На майоликовых плитах уютных внутренних двориков - черные пятна золы с головешками от недавних костров. Узорные решетки галерей припорошены легкой копотью. В мраморных бассейнах - мусор.

– На время военных действий между братьями, - сказал визирь, провожая поэта к султану, - государь велел переправить казну, арсенал, мелких слуг и дворцовых девушек в крепость Шахдиз. Это недалеко, вон в тех горах, - показал визирь на скалистый хребет, примыкающий к городу с юга.
– И сейчас они там. Пока еще страсти не улеглись...

Басар в чужом доме осторожно, украдкой шел рядом с хозяином, в любой миг готовый к обороне и нападению. Даже пес понимал: здесь надо держаться с оглядкой.

– Тюркский пес?
– спросил визирь Сад аль-Мульк подозрительно. В сочетании этих двух его слов отдаленно угадывалась некая двусмысленность.

Омар - неохотно:

– Степной...

– Псы тюрков служат нам, - вздохнул эмир загадочно, - мы, как псы, служим тюркам. Хотя, как известно, они сами... Говорит же Хасан Сабах: «Тюрки - не из детей Адамовых».

– Ты что?
– остановился Омар. Басар прижался к его ноге.
– Опасная откровенность! Проверяешь верность мою Сельджукидам - или склоняешь к измене? Я должен сразу предупредить: в дрязги ваши меня не старайтесь втянуть, я далек от них!

– Потому я и откровенен с тобой!
– засмеялся визирь благодушно.
– Знаю: не пойдешь доносить. (Не поймешь, то ли шутит, то ли всерьез говорит.) Ибо ты глубоко равнодушен к бесконечной нашей возне у престола. Но в этой возне - наша жизнь. Ты же человек раздумий, но не действий.

– Да?
– Поэта задело, как точно Сад аль-Мульк определил его суть. Точно? Нет, не совсем. Разве работа ума - не действие?
– И слава богу!
– с досадой сказал Омар.
– Так вернее. А то иные... действуют, не поразмыслив сперва, что из этого выйдет. И выходит - одна слякоть. Осмелели вы тут, - проворчал недовольный гость.