Чтение онлайн

– Геометрия Эвклида.

– Кто такой Уклид, - он мусульманин?

– Нет, - ответил Омар, стараясь не смотреть на труп Ахмеда.
– Он жил давно, задолго до пророка. Он был румийцем.

– И ты читаешь эту дрянь?

– Читаю. Но это не дрянь. Одна из самых умных книг на свете.

– Как смеешь ты, собачий сын, хвалить сочинение проклятого язычника? В костер твою безбожную книгу! Надо читать коран.

– Я и коран читаю, - нашелся Омар.
– Я, да будет тебе известно, знаю его наизусть!

– Весь коран?
– изумился туркмен.
– Врешь!

– Я никогда не вру.

– Тогда прочитай какой-нибудь стих.

Омар закрыл глаза, припоминая, - и нараспев произнес звучный арабский стих. Но голос его срывался на каждом слове, и стих прозвучал неверно. За такое дурное чтение наставник в школе избил бы тростью. Однако грабитель не разбирался в тонкостях арабской словесности. Он вообще не знал арабского языка.

– И что это значит по-нашему?

– «Не засматривайся очами твоими на те блага, какими аллах наделяет иные семейства». Сура двадцатая, стих сто тридцать первый.

– Э-э...
– У туркмена лоб вспотел. Ощутив в ногах внезапную слабость, он присел на корточки, пораженный не столько смыслом стиха, оглашенного бледным мальчиком, сколько самим мальчиком, его смелостью, памятью и сообразительностью.

Свет учености, исходящий от юного перса, слабым отблеском отразился в темных глазах степняка. И, видимо, крохотный лучик невыносимого этого света проник ему в мозг и произвел там смятение. Что-то произошло в его душе, что-то в ней чуть приоткрылось. Он умел драться. Он знал, как лучше отбить удар меча. Он не знал, как отбить словесный удар.

Его охватила непонятная тревога.

– Что со мною? Захворал, что ли, не дай господь.
– Помолчав, он сказал потерянно: - И всю эту кучу книг ты одолел?

– Нет. Те дома остались. Эти только начинаю читать.

– А трудно?
– спросил туркмен с нелепой, казалось бы в нем ясной детской доверчивостью.

– Что?

– Ну... читать научиться?

– Совсем не трудно.

– Хм... Как тебя зовут?

– Омар.

– А меня - Ораз. Может, ты станешь когда-нибудь известным человеком, а?

– Если на то будет воля аллаха, - угодливо заметил Ибрахим, цепляясь за малейшую надежду спастись. Каждая жилка в нем натужно звенела, точно струна, готовая лопнуть.

– Аллах, аллах, - задумчиво вздохнул туркмен.
– Как там сказано, говоришь: «Не засматривайся»?
– Он мутно взглянул на мешки, узлы и горшки, уложенные на полянке - и вдруг загремел, пересиливая что-то в себе и не умея пересилить: - Носит вас по дорогам в такую пору! Сидели бы дома, сто динаров и три фельса! Надо бы, друг мой Омар, твою мать - ко мне в шатер, тебя самого, и отца твоего, и ваших трусливых слуг - на базар, и лошадь у вас отобрать, и... И ступайте-ка отсюда, пока я добрый! Если б я не захворал... Забирайте книги свои и припасы. Но мешок зерна мы у вас возьмем. Эй!
– гаркнул он на дружков.
– Грузите все обратно. Мешок зерна оставьте.
– Он посмотрел в Омаровы чистые очи, невесело подмигнул ему.
– Станешь большим человеком, не забудь обо мне. Запомни: Ораз из племени кынык, одного рода с царем Тогрулбеком. Будь здоров! А вас, храбрецы, - напутствовал он работников Ибрахима, - надо бы высечь на прощание. Ну, да ладно. Зачем ты кормишь таких ненадежных защитников?
– обратился он к мастеру.

– Что с них взять, господин? Ремесленный люд. Мирный народ.

– Мирный народ...
– Туркмен покосился на его бедро.
– Саблю отстегни, подай ее сюда! Она тебе ни к чему.

Староста Баге-Санга ахал изумленно:

– Угораздило вас, господин, забраться в этакую глушь! Неужто иного места для отдыха не нашлось? Простите, - мы рады, конечно, новому человеку. Но очень уж скудно, убого у нас. Семнадцать хижин, горстка людей. Скучно.

– В наш тяжкий век, - вздохнул Ибрахим, - нужно иметь про запас надежное убежище. Ведь у вас тут спокойно?

– Как будто, - ответил старик неуверенно. И отвел глаза.

Взрослые - нудный народ. Жить не могут без никчемных дел. Проверить купчую. Попить шербету. Поболтать о новостях... Пока они занимались этим, Омар побежал осмотреть летнее жилье.

Правду отец говорил: безграничен аллах в своих милостях. О рае Омар, конечно, наслышан, но рай небесный - где-то еще впереди, далеко, и попадет ли туда Омар, неизвестно - грехов у него уже немало; что касается рая земного, то, наверное, здесь он и есть.

– Эх, родной!
– Маленький, тощий, чуть выше Омара, весь черный живой старичок, сидевший у ограды и взявшийся его проводить, сказал с надрывом, тягуче, скрипуче, но проникновенно: - Не зря селение наше Баге-Санг - Каменный сад. Камней тут, видишь, больше, чем деревьев. Землю под ячмень носим в корзинах из дальней долины. Найдем меж утесов прогалину, засыплем, засеем. Сам суди, какой мы получаем урожай. Бывший хозяин вашей усадьбы отчего сбежал в Нишапур? Видишь, я горбатый. Ноги кривые, руки сухие, а ладони - точно лопаты. Нелегко тут жить. Ох, нелегко!

– Зато воздух...

– Может быть. Я иного воздуха не знаю. Правда, в детстве, - лет шестьдесят или больше назад, выезжал с отцом в Астрабад, наглотался пыли, - до сих пор, веришь, нет, чахну от нее. Я, дорогой, помню даже бухарскую власть, - соврал он неизвестно зачем.
– При них, саманидах, вроде было полегче. Они редко нас навещали. Верно, тоже грабили. Но они хоть говорили по-нашему.
– Похоже, в памяти его давно все перепуталось - и то, что видел он сам, и то, что когда-то узнал от старших.
– А как пошли свирепствовать дикий тюрк, султан Махмуд Газнийский и сын его, султан Масуд Газнийский, черт их съел, и сельджукиды-туркмены - хоть в этом пруду утопись!
– Он кивнул на небольшой, но, видно, очень глубокий, воронкой, водоем на дне котловины.
– Для них все равно, что зима, что лето, что осень. Нагрянут: давай поземельный налог, подушный налог! А где его взять, скажем, весною? На сухих абрикосах живем, хлеб черствый ячменный - и тот бережем, раз в неделю, в пятницу, едим. «И не стало в нашей стране, - как говорится в старой легенде, - псов лающих, огней пылающих».

Омар, и без того бледный, совсем побелел. Занесло их! Но какое дело ему до чьих-то бед? Вот ручей, бегущий с гор через двор, и лужайка с сочным клевером, и белая коза на привязи. Клевер еще не цветет, но над ним уже вьются пчелы.

– Пасеку бы здесь наладить! Тут тебе корм и для божьих пчел, и для лошади вашей, и для бедной козы моей. Эх, один я на свете! Эта коза... она мне и мать, и сестра, и дочь. Но коза - она что? Коза. Дура. Скажи отцу, пусть купит у наших людей трех-четырех ягнят, - за четверть цены отдадут. Вскормлю для вас, зимою забью, отвезу в Нишапур. Будешь есть баранину, растолстеешь, не будешь такой хилый.

– Не люблю. Терпеть не могу, когда кости грызут, салом губы и щеки мажут.

– Ну? А что же ты любишь, родной?

– Молоко.

– Кхм! Оно, конечно, полезно. И я когда-то любил его пить. Но теперь у меня от молока бурчит в животе...

Вечер.

– Так ты не прогонишь меня, хозяин? – говорит хмельной старичок, наевшись рисовой каши с мясом и морковью.
– Имя мое - Мохамед, что значит Прославленный. В честь пророка, да будет над ним благословение божье! Всяк тут знает беднягу Мохамеда. Я владельцу прежнему служил за еду и ночлег. Видишь, вон, сарайчик под скалою? В нем обитаю. Один я на белом свете. Был когда-то женат, и дети были, но угнал их проклятый Махмуд Газнийский. И дом разломали головорезы. За то, что я, строптивый, шумел. Нетрудно, конечно, другую жену найти и домик заново отстроить, но занемог, как детей забрали, махнул на все рукой, стал выпивать.