Чтение онлайн

— А вам действительно две тысячи лет? — спросила Анна Юрьевна.

Серафимович удивлённо глянул на неё, а потом кивнул — да, действительно. А потом задумчиво, словно бы вспоминая что-то давно забытое, с некоторым удивлением сказал:

— Я ведь был самым обычным человеком. И Флинт тоже… Но мы заключили магический контракт… Выходит, пока он не будет выполнен… — и добавил чуть слышно: — А как только он будет выполнен…

Последние слова он сказал так тихо, что кроме Марты его никто не услышал. Да и Марта не услышала бы, не будь сейчас всё её внимание сосредоточено на Серафимовиче.

Она сама не понимала почему, но ей было очень жалко декана, которого она сама ещё недавно проклинала.

Марта вспомнила о своём проклятии и испугалась.

— Стойте! — крикнула она Серафимовичу, уже взявшемуся за увитые розами поводья. — А проклятие, прозвучавшее в стенах университета магии имеет силу?

Серафимович глянул на Марту сначала удивлённо, а потом понимающе и кинул.

— Я хочу забрать его обратно, отменить! Как это сделать?

Серафимович пожал плечами и просто сказал:

— Никак. Я заслужил… — и снова тронул поводья.

— Чёртов эгоист! Всё о себе и о себе! — презрительно бросила Анжелика. — Ненавижу! Как вы не понимаете, что мы сейчас все связаны друг с другом, и если вы погибните, то и у нас шансов не будет!

Серафимович уже открыл было рот ответить, что шансов и нет, но глянув на Марту вздохнул.

— Я понимаю, что заслужил ваши проклятия. И я знаю, что вы не сможете их отменить, — сказал он и развёл руками.

— Тогда я пойду сразу за вами, — решила Марта. — И буду исправлять свои необдуманные слова.

— Я за тобой, — Полина чмокнула быка в огромный нос, он аккуратно помотал головой и выпустил из ноздрей струйки пара.

— А мы будем замыкать, хорошо, Петя? — сказала с холки исполина Анна Юрьевна, Пётр Ильич согласно кивнул.

— Ну вот и определились с порядком, — подвёл итог Серафимович, и, обратившись к Анжелике добавил: — Я постараюсь остаться живым и помочь вам выжить. — Потом он повернулся в Марте и сказал: — Прости меня за то, что я втянул тебя и твою подругу в это дело.

— Да я в общем-то не против, — несколько легкомысленно ответила Марта и вдруг поняла, что она действительно не против.

Конечно, впереди их ждали страдания и, возможно, смертельная опасность, но Марта испытывала странное счастье, оттого, что сейчас рядом с ней был Серафимович, что он разговаривал с ней вот так запросто, что смотрел на неё… На Марту никто никогда не смотрел так. И это было счастье.

Вот сейчас нужно будет шагнуть в неизвестное и опасное, нужно собраться, настроиться, а её душа пела.

«Что же я за дура?» — спросила мысленно сама себя Марта, не замечая, что думает «вслух».

«Это называется любовь, девочка!» — тепло отозвалась Анна Юрьевна.

«Ты что, подруга, влюбилась?! Вот круто!» — радостно засияла Полина.

«В Серафимовича?! Он же гад!» — мысленно проворчала Анжелика.

«Он ведь женат…» — сникла Марта.

«Для любви это не имеет значения, — ответила Анна Юрьевна и задумчиво добавила: — Не думаю я, что он любит ректоршу. Да и что она его любит — тоже не думаю. Когда в основе отношений лежит подлость, то ничего хорошего из этого союза не получится. Так что, девочка, я рада за тебя!»

Марта сначала растерялась и густо покраснела, бросила короткий взгляд на Серафимовича: заметил он или нет. И спряталась за быка.

А Серафимович между тем взмахнул розой и хлестанул ей по крупу своего быка.

Бык вытянул голову, заревел — так, что оглушил на некоторое время. А потом тяжело шагнул на поле.

Едва бык пересёк границу, как словно бы из воздуха появился древний плуг — такой, какой можно увидеть в краеведческом музее: к деревянной раме — дышлу прикреплён деревянный отвал с железным лемехом внизу. Лемех подрезает землю и с помощью изогнутого отвала переворачивает земляной пласт. От отвала идут две крепкие ручки, держась за которые пахарь управляет процессом вспашки.

Марта стояла и сердце её ныло. Она смотрела на сосредоточенного Серафимовича, на его лицо, полное мучений и понимала, что любит его и что должна была сказать ему о своих чувствах ещё до того, как он шагнул на поле страданий.

Но время упущено и ничего с этим поделать Марта уже не могла. Она дёрнула поводья своего быка, и он шагнул на поле следом за Серафимовичем.

Глава 29

В звенящей тишине вспышками молний зазвучали слова.

«Марта, сколько можно говорить?!..»

«Марта, где твоя голова?!..»

«От кого, от кого, а от тебя, Марта, я такого не ожидала!..»

«Ты меня разочаровала!..»

«Я думала ты умная, а ты!..»

«Марта, сколько можно повторять?! Ты чего такая тупая?!..»

«С твоими способностями и тройка?!..»

«Другие в огонь полезут, и ты за ними?!..»

«Марта, не стой, как дуб! Делай уже что-нибудь!..»

Впрочем, последняя фраза прилетела откуда-то из другого мира. Это был… знакомый голос, но не тот, который звучал до сих пор.

Марта, ослеплённая словами-молниями, бьющими вне времени и пространства, но точно в цель, попыталась оглядеться, найти источник последних слов. Ей вдруг показалось очень важным найти этот источник, именно его. Потому что… Потому что он добавил свежей боли к привычной уже… Но вокруг уже с новой силой звучало всполохами:

«Ну сколько раз можно тебе повторять?!..»

«Если будешь плохо себя вести, я отдам тебя вон тому дядьке!..»

«Уйди от меня, видеть тебя не могу!..»

И снова:

«Марта! Держи поводья! Если быки освободятся…»

А Марта не видела поводий, не понимала, какие быки. Ей было больно, невыносимо больно, потому что снова и снова в её сердце падали:

«Ну почему я не сделала аборт! Теперь вот майся!..»

«Какая она уродливая!..»

«Доктор, а это точно мой ребёнок? Вы не перепутали?!..»

И с каждым ударом слов-молний сердце Марты сжималось. Она чувствовала себя маленькой и беззащитной. И беспомощной. Потому что ей нечего было сказать, нечего возразить. Да, она уродливая и непослушная, она плохо учится, она не смогла сдать конфликтологию, из-за неё, Марты, постоянно страдают люди. Из-за неё и только попала в беду её лучшая подруга Полина. И Анна Юрьевна с Петром Ильичом и с их не рождённым ещё ребёночком! Даже Анжелика… Даже Серафимович! Она всех подвела. Зря мама не сделала аборт. Не было бы Марты, не было бы и ничего этого, не было бы страданий. Не было бы этой боли — детской, застарелой, вросшей в хребет, как ноготь на ноге врастает в палец, и причиняющей боль при любом движении. Боли, заставляющей согнуться, сгорбиться, спрятаться от всех. Боли, заставляющей сдаться ещё до того, как сделана первая попытка чего-то добиться.